Иран на грани системного кризиса: протесты, внешнее давление и фактор Пехлеви

Массовые протесты в Иране, продолжающиеся с конца декабря, постепенно перерастают из социально-экономического недовольства в многоуровневый политический кризис с выраженным международным измерением.

Обесценивание национальной валюты, резкий рост инфляции и ухудшение качества жизни стали спусковым крючком, однако требования протестующих все чаще выходят за рамки экономических лозунгов, трансформируясь в призывы к смене политической системы и даже возвращению монархии.

Акции охватили более 60 городов в 25 провинциях Ирана, включая Тегеран, Исфахан, Кередж, Мешхед и города провинции Фарс. По данным правозащитных организаций, число погибших может исчисляться сотнями, а задержанных - десятками тысяч. Власти отвечают жестким силовым подавлением, включая применение беспилотников, массовые аресты и ускоренные судебные процессы, по итогам которых участникам протестов могут вменяться обвинения в «войне против Аллаха», предусматривающие смертную казнь.

Отключение интернета, мобильной и стационарной связи превратилось в ключевой инструмент контроля, однако полностью изолировать страну не удалось: часть информации продолжает поступать через спутниковый интернет Starlink. Это лишь усиливает эффект международного резонанса и подрывает попытки Тегерана сохранить монополию на интерпретацию происходящего.

Особую роль в нынешнем этапе иранского кризиса играет наследный принц Реза Пехлеви, который постепенно превращается в заметную политическую альтернативу действующему режиму. Он активно использует международную платформу для продвижения своей повестки, делая акцент на прямых контактах с администрацией президента США Дональда Трампа. В публичных заявлениях Пехлеви неоднократно упоминает «переходный процесс» в стране, что выводит протестное движение за рамки внутреннего конфликта и придает ему региональный и международный резонанс.

Принц апеллирует к историческим аналогиям - падению апартеида в Южной Африке и распаду Советского Союза - чтобы подчеркнуть возможность фундаментальных изменений в государственном устройстве Ирана. По его логике, страна сегодня находится на «переломном этапе», способном оказать влияние не только на внутреннюю политику, но и на расстановку сил в регионе в целом.

Эта риторика находит отклик у части западных политиков и аналитиков, которые рассматривают иранские события не только как вопрос прав человека, но и как потенциальный инструмент стратегического давления на Тегеран. При этом международные игроки видят в протесте шанс ослабить региональное влияние Ирана и создать предпосылки для новых геополитических маневров.

Таким образом, роль Реза Пехлеви выходит далеко за пределы символической оппозиции: он активно формирует международную повестку вокруг иранского кризиса, превращая внутренние протесты в фактор региональной и глобальной политики.

В свою очередь, администрация Белого дома демонстрирует двойственный и выверенный подход к кризису в Иране. С одной стороны, официальные представители США акцентируют внимание на дипломатии, подчеркивая отсутствие намерений напрямую вмешиваться во внутренние дела страны или инициировать смену режима. С другой стороны, в публичной сфере регулярно появляются обсуждения более жестких мер - от точечных военных ударов и киберопераций до расширения санкционного давления.

Особое значение имеют новые экономические ограничения: введение, в частности, 25-процентных пошлин для стран, продолжающих вести бизнес с Ираном, значительно сужает пространство для маневра Тегерана. Такой подход сочетает политическую сдержанность с экономическим и стратегическим давлением, создавая систему «мягких» и «жестких» стимулов, призванную ограничить свободу действий иранского руководства, не превращая ситуацию в открытый военный конфликт.

В результате, Белый дом формирует гибридную стратегию, которая одновременно демонстрирует готовность к диалогу и удерживает Иран в экономической и политической напряженности, усиливая внутренние и внешние риски для режима.

Примечательно, что на фоне обострения риторики Тегеран сам проявляет инициативу в экстренных контактах с Вашингтоном, что может свидетельствовать о стремлении снизить уровень эскалации и избежать прямого конфликта. Тем не менее, параллельные заявления иранских официальных лиц о возможном «всемирном джихаде» в случае покушения на верховного лидера создают противоречивый сигнал: с одной стороны - готовность к диалогу, с другой - угроза радикального ответа. Эта двойственность усиливает ощущение нестабильности и делает прогнозирование развития событий крайне сложным, повышая риски региональной дестабилизации и неопределенности для международных акторов.

Европейский союз рассматривает возможность введения новых, более жестких санкций против Ирана, включая включение Корпуса стражей исламской революции в список террористических организаций. Параллельно европейские столицы все активнее демонстрируют публичную поддержку иранских протестов, что неизбежно провоцирует резкую реакцию Тегерана и дипломатические демарши.

Фактически Иран оказался в ситуации нарастающей международной изоляции: внутренний кризис усиливает внешнее давление, а усиление внешнего давления - усиливает внутреннюю дестабилизацию. Такой замкнутый круг повышает вероятность непредсказуемых действий со стороны Тегерана, включая радикальные заявления, провокации на региональном уровне и резкое ужесточение внутреннего контроля. В результате международное сообщество сталкивается с дилеммой: поддержка протестующих и давление на режим могут стимулировать демократические изменения, но одновременно повышают риск непредсказуемой эскалации.

По оценкам экспертов, иранские власти уже не в состоянии в полной мере обеспечивать базовые потребности населения - доступные цены на воду, топливо, электроэнергию и продукты питания находятся под серьезной угрозой. Девальвация национальной валюты и стремительно растущая инфляция подрывают остатки доверия к финансовой системе, превращая экономический кризис в мощный катализатор политической радикализации и социальной нестабильности.

Экономическая уязвимость усугубляет эффект международной изоляции: рост цен и дефицит товаров усиливают недовольство населения, повышая протестный потенциал и создавая благоприятную почву для влияния внешних игроков, заинтересованных в ослаблении режима. В этих условиях даже относительно мелкие перебои с поставками критически важных ресурсов могут спровоцировать резкое усиление общественного напряжения, которое легко перерастает в политический кризис.

Иранский кризис сегодня - это не просто всплеск протестов, а одновременное столкновение нескольких глубинных процессов: экономического коллапса, кризиса легитимности власти, усиления оппозиционных фигур и нарастающего внешнего давления. Вопрос заключается не только в том, удастся ли властям подавить текущие выступления, но и в том, насколько устойчива сама система, когда внутренние и внешние вызовы взаимно усиливают друг друга.

Даже если протестная волна будет временно подавлена, фундаментальные причины нестабильности - экономические, социальные и институциональные - никуда не исчезнут. Девальвация валюты, рост инфляции и дефицит жизненно важных ресурсов подрывают доверие граждан к государству, а давление извне ограничивает возможности Тегерана маневрировать, создавая порочный круг взаимного обострения.

В этих условиях иранский кризис перестает быть эпизодическим явлением и превращается в долгосрочный фактор региональной и глобальной политики. Его последствия выходят за рамки национальной повестки: они влияют на безопасность Персидского залива, динамику отношений между США, ЕС и Ираном, а также на стратегические расчеты других региональных игроков.