В Европе все чаще звучат призывы к примирению с Россией.

Когда Дональд Трамп публично заявляет, что «Путин хочет сделки», и обвиняет Киев в торможении переговоров, это звучит как обычная дипломатическая пикировка. Однако за этими словами скрывается куда более болезненный вопрос: кто именно подпишет мирный договор и какую политическую цену он за это заплатит.

Война между Россией и Украиной давно вышла за рамки линии фронта. Она превратилась в структурный кризис европейской архитектуры безопасности и одновременно - в экзамен для самой Европы. И именно поэтому сегодня все чаще звучат голоса о необходимости пересмотра курса. 
По мнению австрийского аналитика-международника Геральда Маркеля, новая холодная война закончится крахом ЕС и что Европе следует не воевать с Россией, а в перспективе включить ее в общий союз, это можно воспринимать как маргинальное мнение. Но показательна не радикальность формулировки, а сам факт ее публичного появления. Европа впервые за несколько лет начинает проговаривать то, что раньше считалось табу: а что, если конфронтация стратегически невыгодна самому ЕС?
Эксперт по международной безопасности Марк Эпископос прямо говорит о нарастающем экономическом давлении, которое объективно толкает Европу к восстановлению энергетических связей с Россией после окончания конфликта. Даже обсуждение возможного перезапуска «Nord Stream», пусть и без официального подтверждения, еще год назад казалось немыслимым. Сегодня оно уже появляется в крупных изданиях. Какие сценарии развязки сложившейся ситуации возможны?!
Сценарий первый: энергетический прагматизм. Европа сталкивается с затяжным периодом дорогой энергии, деиндустриализацией отдельных отраслей и растущим социальным напряжением. Американский СПГ объективно дороже трубопроводного газа. Военная мобилизация экономики стимулирует ВПК, но не создает долгосрочного конкурентного преимущества для гражданского сектора. Если конфликт замораживается, давление бизнеса и национальных элит на правительства ЕС усиливается. В этой логике восстановление хотя бы частичных энергетических связей с Москвой становится не политическим жестом, а экономической необходимостью. Примирение в таком сценарии не будет идеологическим - оно будет холодным и расчетливым.
Сценарий второй: институциональный страх перед крахом. ЕС уже переживает внутреннюю фрагментацию: Венгрия и Словакия демонстрируют иной подход к санкционной политике, Франция и Италия осторожно говорят о диалоге, Германия колеблется между принципиальностью и промышленным прагматизмом. Если война затянется на годы без ясного результата, возникает риск истощения единства. Именно этого опасается часть европейского истеблишмента. В этом случае примирение с Россией рассматривается не как победа Москвы, а как способ сохранить сам Евросоюз от внутреннего распада.
Сценарий третий: американская перезагрузка. Если Вашингтон будет настаивать на быстрой сделке и частичном замораживании конфликта, Европа окажется перед выбором: либо следовать американскому курсу, либо оставаться в конфронтационной позиции в одиночку. Парадоксально, но именно давление США может подтолкнуть Брюссель к нормализации отношений с Москвой, чтобы не оказаться статистом в переговорах. Уже сейчас в европейской риторике слышится страх «выпасть из процесса».
Сценарий четвертый: заморозка без признания. Европа может формально сохранить санкции, но постепенно смягчать их исполнение, расширять гуманитарные и технические контакты, восстанавливать отдельные экономические каналы. Это будет не публичное «примирение», а постепенная эрозия режима жесткой конфронтации. Такой путь наименее болезненный политически, потому что не требует громких признаний ошибок.
Однако существует и противоположная линия - британская. Лондон демонстрирует жесткое неприятие любого сближения. Для Великобритании украинская повестка остается инструментом сохранения глобального влияния. В случае европейского разворота Лондон рискует оказаться на периферии континентальной политики, поэтому его сопротивление диалогу объяснимо.
Украинский фактор усложняет все. Мир автоматически запускает вопрос о выборах, легитимности и политической судьбе Володимира Зеленского. Подписание компромиссного соглашения делает его ответственным за территориальные уступки и неопределенность гарантий безопасности. В украинской политической традиции это почти гарантирует тяжелую ревизию после смены власти. Отсюда логика отсрочки, риторика о референдуме, замкнутый круг легитимности. Для Киева мир - это не только конец войны, но и начало внутренней политической турбулентности. И именно здесь возникает ключевой парадокс: Европе выгоден мир, но страшен его финал. Мир потребует ответить избирателям, что дали годы санкций и поддержки. Мир заставит конкретизировать вопрос членства Украины в ЕС. Мир потребует либо реальной интеграции Киева, либо честного признания ограничений. Война же позволяет сохранять неопределенность и откладывать сложные решения.
Россия, в свою очередь, демонстрирует готовность к восстановлению отношений при учете своих требований безопасности. Для Москвы европейское примирение - это прежде всего признание нового баланса сил. Но Кремль не заинтересован в паузе, которая будет использована для перевооружения Украины.
Таким образом, европейское примирение с Россией возможно, но не как эмоциональный жест, а как результат сочетания четырех факторов: экономического давления, институционального самосохранения ЕС, американского курса и исчерпания военного ресурса конфликта.
Наиболее вероятным в среднесрочной перспективе выглядит не торжественное «возвращение к дружбе», а постепенное снятие остроты конфронтации через заморозку конфликта и восстановление отдельных каналов взаимодействия. Полноценная интеграция России в европейскую систему - это долгосрочный проект, который потребует радикального пересмотра всей архитектуры безопасности.
«Зеленский чувствует момент, держит паузу, говорит правильные слова и никогда не закрывает дверь окончательно. Но и не входит в нее, если за ней кроется личный риск, - сказал в интервью «Бакинскому рабочему» политолог Юрий Бочаров. - Все участники процесса защищают свои интересы - это нормально для политики. Трамп требует скорости и сделки. Европа требует принципиальности и продолжает финансировать войну, потому что резкий мир заставит ее отвечать перед собственными избирателями. Москва требует уступок до гарантий. Каждый действует рационально в рамках своей логики. Но у Зеленского ставка иная». 
По мнению эксперта, для Вашингтона это один из внешнеполитических треков. Для Европы - стратегический баланс. Для Москвы - геополитический расчет. А для Зеленского - личная перспектива после войны. 
«Мир, подписанный на условиях уступок, может перечеркнуть его политическое будущее. А потеря власти в украинской политике - это не просто смена кабинета и не формальный уход из резиденции. Это расследования, дистанцирование новой элиты и неизбежная переоценка принятых решений. Именно поэтому мир для него перестает быть символом спасения страны и превращается в личную точку невозврата. И, возможно, понимая, чем может закончиться этот акт, Зеленский не спешит произносить свою финальную реплику и ставить подпись под документом, который станет не только мирным соглашением, но и последней сценой его политической роли - тем самым «быть или не быть», которое уже не театральная цитата, а реальный выбор. Партнеры это видят. Одни подыгрывают, потому что сами боятся финала. Другие давят, потому что хотят зафиксировать результат. Но ни одна из сторон не готова взять на себя цену первого шага. И пока политики балансируют между собственными расчетами, зрителям приходится платить не рейтингами и не репутации, а судьбами», - заключил собеседник.