Как Кипр превращается в плацдарм большой войны

Регион Восточного Средиземноморья снова оказался в фокусе международного внимания. Усиление военной активности вокруг Кипра, появление новых внешних игроков, а также обострение конкуренции за энергетические ресурсы заставляют мир заново взглянуть на старый кипрский вопрос.

Сегодня это уже не просто локальный конфликт между греческой и турецкой общинами острова - проблема выходит далеко за рамки Кипра, становясь важным элементом более широкой стратегической конфигурации региона, где переплетаются интересы крупных держав и глобальных корпораций.

О том, какие процессы реально стоят за нынешней эскалацией и какие сценарии могут ожидать регион в ближайшие годы, мы поговорили с турецким политологом, профессором Университета Думлупынар Хусамеддином Иначем.

- Как вы оцениваете усилившуюся в последние дни военную и дипломатическую активность вокруг Кипра? Что, по-вашему, сейчас на самом деле происходит в регионе?

- Наблюдаемая в последние дни активизация вокруг Кипра - как в военном, так и в дипломатическом плане - во многом обусловлена крайне агрессивной и враждебной политикой греко-кипрской администрации Южного Кипра. В частности, начиная с 7 октября 2023 года, с момента, когда в Газе начались военные действия Израиля, Южный Кипр, вопреки положениям Цюрихско-лондонские соглашения 1959-1960 годов, предоставил свои военные объекты и инфраструктуру Франции, Нидерландам и Соединенным Штатам. Фактически это позволило использовать контролируемую греко-кипрской стороной часть острова для облегчения военных операций. В этом контексте Соединенные Штаты, по сути, «вознаградили» греко-кипрскую администрацию, полностью сняв введенное еще после операции «Кипрский мир» 1974 года эмбарго на поставки вооружений. Таким образом, нынешняя напряженность и военная активность вокруг острова во многом связаны с тем, что соответствующая инфраструктура на Кипре может использоваться США и Израилем в контексте их возможных операций против Ирана, включая нанесение ударов и проведение иных военных действий.

- Какова нынешняя политическая и стратегическая линия Турции по кипрскому вопросу? С какой перспективы Анкара сегодня подходит к этой проблеме, если сравнивать с прежними периодами?

- Турция ясно осознает свой статус страны-гаранта Кипра, закрепленный Цюрихско-Лондонскими соглашениями 1959-1960 годов, и категорически отказывается отступать. История показывает, что этот статус для Анкары имеет фундаментальное значение. Например, в 2004 году, в рамках так называемого Плана Аннана, выдвигались предложения о полном выводе турецких войск с острова и отказе Турции от права быть страной-гарантом. Однако эти предложения были отвергнуты, что наглядно демонстрирует твердую позицию Турции в сохранении своей роли и влияния на Кипр.

Анкара отвергла все эти предложения и добилась внесения в план существенных изменений. Следовательно, она неизменно сохраняет свое право гаранта. Более того, с 1974 года - уже более пятидесяти лет - на острове сохраняется мир. Очевидно, что сложившийся статус-кво фактически обеспечил безопасность и стабильность как для греческих, так и для турецких киприотов.

Однако следующим этапом, по мнению Турции, должно стать институциональное оформление Кипрской турецкой государственности. До 2017 года, вплоть до переговоров в Кран-Монтана, Анкара поддерживала идею федеративного урегулирования. Однако впоследствии стало ясно, что федерация не будет принята греческой стороной, а для турок-киприотов она может обернуться серьезными рисками. Более того, возникло понимание, что федеративная модель может использоваться как инструмент постепенной ассимиляции турецкой общины острова. В этой связи начиная с 2017 года Турция выступает за новую модель урегулирования, основанную на признании существования двух независимых и суверенных государств.

- Кстати, в последние дни Франция заметно активизировалась в регионе, появился авианосец «Шарль де Голль»…

- Франция, по выражению нашего министра иностранных дел Хакана Фидана, в действительности представляет собой государство, которое стремится опираться на более крупные силы. В этом контексте ее иногда описывают как страну, пытающуюся существовать за счет симбиотических отношений с великими державами. С этой точки зрения, Турция рассматривает Францию как игрока, который пытается расширять свое влияние, прикрываясь поддержкой США. Поэтому, если смотреть на происходящее с этой позиции, мы видим Францию, которая стремится занять пространство, фактически действуя под зонтиком Соединенных Штатов. В частности, отправка авианосца «Шарль де Голль» является попыткой продемонстрировать свое присутствие и влияние в Ливане.

Как известно, Ливан на протяжении длительного времени остается ареной напряженности и столкновений между Израилем и движением «Хезболлах», что создает серьезную нестабильность в регионе. На этом фоне Франция, заявляя о стремлении содействовать урегулированию ситуации, одновременно пытается выстроить собственную геополитическую конфигурацию в Восточном Средиземноморье, действуя совместно с Грецией и южной частью Кипра.

Турция намерена более четко обозначить свою стратегическую линию в регионе - развивая диалог и соглашения о разграничении морских зон с такими странами, как Египет, Ливан и Сирия, а также взаимодействуя с христианскими политическими структурами Ливана. И такие договоренности по вопросам исключительных экономических зон и морских границ могут сформировать новую линию регионального баланса.

Согласно этой логике, подобные шаги способны ограничить возможности Франции демонстрировать самостоятельное влияние в регионе и существенно сузят пространство для ее активной политической роли в восточном Средиземноморье.

- Какие сценарии вокруг кипрского вопроса в ближайший период вы считаете более вероятными: дипломатическое смягчение, контролируемую напряженность или более серьезный региональный кризис?

- Южный Кипр и греко-кипрская администрация фактически заинтересованы в возникновении серьезного регионального кризиса. Они все отчетливее осознают, что Турция, благодаря масштабным инвестициям в оборонную промышленность в последние годы, а также активной внешнеполитической и военной деятельности на Ближнем Востоке, Южном Кавказе и в Африке, постепенно превращается из региональной державы в глобального актора. Осознание этого процесса вызывает у них серьезные опасения и одновременно усиливает ощущение стратегического разочарования.

Греция ожидала, что США будут последовательно ограничивать Турцию посредством санкций, эмбарго и политического давления и в долгосрочной перспективе не будут выстраивать с Анкарой полноценное сотрудничество. Однако сегодня ситуация развивается в прямо противоположном направлении: Греция испытывает явное недовольство тем, что Турция сохраняет прочные связи с США.

Особое беспокойство вызывает и то обстоятельство, что Турция все более заметно выдвигается в число ключевых государств, способных финансировать и поддерживать формирование новой европейской архитектуры безопасности и обороны, включая проекты, обозначаемые как safety-инициативы.

Вместе с тем, несмотря на попытки спровоцировать региональную напряженность, в дальнейшем у Афин и греко-кипрской стороны будет значительно меньше возможностей для подобной политики. После того как ведущие европейские государства, прежде всего Германия и Франция, приняли стратегическое решение о развитии сотрудничества с Турцией, их готовность ориентироваться на позицию Греции и Южного Кипра существенно снизится.

В результате в регионе постепенно формируется новая повестка. Она ориентирована не на конфронтацию, а на прагматическое решение насущных энергетических и экономических задач. Это, в свою очередь, может привести к формированию механизма распределения углеводородных ресурсов в Восточном Средиземноморье без военного противостояния и эскалации конфликта.

- Существует мнение, что после Ирана следующей страной, на которую может быть оказано давление, станет Турция. Насколько реалистичен такой сценарий?

- В последние два-три месяца в израильских и греческих СМИ активно обсуждается идея, что Турция может стать следующей целью после Ирана. Так, в заявлении посла США в Турции и спецпредставителя по Сирии Томаса Баррака, сделанном несколько месяцев назад, отмечалось, что в регионе фактически остаются два полноценных национальных государства - Иран и Турция.

При этом подчеркивалось, что Израиль традиционно негативно относится к сильным национальным государствам, что можно рассматривать как косвенный сигнал. Теоретически Турция может рассматриваться как объект давления или потенциальная цель. Однако говорить о реалистичной возможности успешной реализации подобных планов преждевременно - ситуация в регионе слишком сложная и нестабильная.

Турция по своей природе и государственному устройству принципиально отличается от таких стран, как Иран или Ирак. Это государство - член НАТО, демократическая и плюралистическая страна, активно взаимодействующая со многими европейскими государствами и являющаяся частью европейского политического пространства.

Кроме того, Турция представляет собой государство, которое несет в себе историческое наследие крупной имперской традиции и объединяет в своей идентичности сразу несколько геополитических измерений: средиземноморское, черноморское, ближневосточное, кавказское и балканское. На международной арене она позиционирует себя как страна, выступающая за мир и справедливость.

Поэтому трудно объяснить, на каком основании и каким образом Турция могла бы быть включена в сценарий, подобный иранскому. Соответственно, предположения о том, что Турция может оказаться в неком «кольце давления» со стороны Израиля или США с перспективой дестабилизации, разделения или распада, не имеют реальных оснований.

Попытки подобного рода уже предпринимались - достаточно вспомнить события 15 июля 2016 года. Однако они не увенчались успехом. Турецкое общество тогда продемонстрировало способность к консолидации и мобилизации вокруг государства и национального флага. Эта способность к национальной консолидации хорошо известна как в США, так и в Израиле. Поэтому на сегодняшний день отсутствуют как реальные причины для нападения на Турцию, так и практические возможности для его осуществления. Высокий уровень стратегического сдерживания и совокупный национальный потенциал Турции делают подобный сценарий крайне маловероятным.