Как и откуда строит европейский маршрут Армения

Внешняя политика Армении давно уже стала предметом пристального внимания экспертов и международных наблюдателей. Особый интерес вызывает вопрос, каким образом страна строит свои связи с Европой, балансируя между реальной географией, историческими ограничениями и политической логикой.

Недавнее выступление премьер-министра Николa Пашиняна в Европарламенте снова вернуло этот вопрос в центр обсуждений, когда он обозначил Грузию как «дорогу Армении в Европейский союз». Что стоит за этим выбором: искренний геополитический расчет, дипломатическая осторожность или попытка соответствовать ожиданиям Брюсселя?

На эти и другие вопросы в беседе с нашим корреспондентом ответила турецкий эксперт, аналитик Анкарского центра евразийских исследований Хазель Чаган Эльбир.

- Никол Пашинян в своем выступлении в Европарламенте 11 марта 2026 года назвал Грузию «дорогой Армении в Европейский союз», хотя с географической и логистической точки зрения более прямой маршрут проходит через Турцию…

- Разумеется, с точки зрения
географии наиболее короткий и рациональный путь Армении к европейским рынкам, транспортным артериям и инфраструктурным связям действительно проходит через Турцию. Однако политика редко движется по кратчайшей линии на карте. Она идет по линии допустимого, выгодного и символически удобного.

Выбор премьер-министра Николa Пашиняна в пользу Грузии как главного «европейского коридора» для Армении можно рассматривать как политически безопасную стратегию. Грузия уже давно закрепилась в западном дискурсе как страна с европейскими устремлениями, участник черноморской и восточноевропейской повестки и удобный для Брюсселя партнер. Ссылаясь на Грузию, Пашинян говорит с Европой на языке, который ей комфортен. Чего нельзя сказать о Турции, упоминание которой неизбежно затрагивает сложные вопросы исторической памяти, нормализации турецко-армянских отношений, азербайджано-армянского урегулирования и общей архитектуры сил в Южном Кавказе.

Кроме того, в этом высказывании есть и элемент дипломатической осторожности. Упоминание Турции как главного маршрута в ЕС означало бы косвенное признание ее ключевой роли в судьбе армянской внешнеполитической траектории. Для армянского внутриполитического поля это очень чувствительная постановка вопроса. Для части армянской аудитории такая мысль могла бы прозвучать как слишком смелая, а для некоторых сил, как политически опасная. Поэтому Грузия здесь выступает как удобная формула: она позволяет говорить о европейском векторе без немедленного погружения в болезненный спор о том, что реальная региональная логистика давно подталкивает Армению к переосмыслению роли Турции.

Иными словами, Пашинян в данном случае делает ставку не только на географию, а прежде всего на политическую приемлемость маршрута. И это очень характерно для современной армянской внешней политики: она все чаще ищет не идеальный путь, а путь, который можно одновременно продать Брюсселю, объяснить армянскому обществу и встроить в текущий баланс сил.

- Как, на ваш взгляд, это искренний геополитический расчет или попытка понравиться Брюсселю?

- Скорее всего, речь идет о сочетании обоих факторов. В политике такого уровня редко бывает одна причина. Обычно там целый узел мотивов, и каждый из них работает на свою аудиторию. С одной стороны, это действительно геополитический расчет: Армения стремится встроиться в западные структуры, насколько это возможно без формального членства в НАТО и при сохранении сложной региональной среды. Для этой задачи ей нужен хотя бы один внешний контур, через который можно объяснять и продвигать свою европейскую ориентацию. Грузия, несмотря на нынешние проблемы с ЕС, выглядит логичным звеном.

С другой стороны, в словах Пашиняна есть явный элемент политического сигнала Брюсселю. Он как бы говорит европейцам: проблема Армении заключается не в отсутствии воли, а в региональных ограничителях; если вы восстановите полноценный политический процесс с Грузией, вы тем самым облегчите продвижение и Армении. Это очень тонкая форма дипломатического давления, завернутая в дружественную риторику. По сути, Пашинян просит Европу не смотреть на Южный Кавказ фрагментарно. Он связывает армянский трек с грузинским и тем самым переводит вопрос из плоскости двусторонних отношений Армения-ЕС в плоскость региональной стратегии ЕС.

Но здесь есть и третий слой: вопрос политического имиджа. Для армянского руководства крайне важно показать, что оно движется в сторону Европы не хаотично, а через понятную логику региональных связей. В этом смысле упор на Грузию создает образ Армении как страны, которая считает себя частью более широкого европейского пространства Южного Кавказа. Это важно и для внешнего наблюдателя, и для внутреннего потребителя. Особенно в условиях, когда сама Армения пытается дистанцироваться от прежней модели почти тотальной зависимости от России. Поэтому правильнее всего рассматривать высказывание Пашиняна как многослойный дипломатический ход. Это и расчет, и сигнал, и одновременно попытка встроить Армению в ту карту региона, которую в Брюсселе готовы воспринимать с меньшим сопротивлением.

- Можно ли считать акцент на Грузии косвенным признаком того, что Турция в европейской и региональной политике сознательно отстраняется?

- Да, такой вывод выглядит вполне обоснованным, особенно если анализировать не только сказанное, но и то, что осталось за рамками высказывания. В международной политике умолчание порой громче цитаты. Если в ситуации, где Турция объективно является одним из наиболее значимых транспортных, торговых и инфраструктурных узлов между Европой и Южным Кавказом, она не названа, это уже само по себе говорит о многом.

Между ЕС и Турцией существует значительная дистанция. Формально Турция остается страной, связанной с Евросоюзом институционально и экономически весьма глубоко. Она включена в таможенные и торговые цепочки, обладает огромным транзитным потенциалом, является важнейшим региональным актором в вопросах безопасности, энергетики и транспортной логистики. Однако политическая атмосфера в отношениях Брюсселя и Анкары давно стала напряженной, а временами и откровенно холодной. На таком фоне армянская дипломатия, вероятно, предпочитает использовать те формулы, которые будут встречены в Европе благосклоннее.

Именно поэтому акцент на Грузии можно трактовать как адаптацию к европейскому восприятию региона. Брюсселю проще обсуждать «европейский путь» Армении через Грузию, чем через Турцию, поскольку турецкий фактор автоматически включает слишком много сложных вопросов: от самостоятельной роли Анкары до ее отношений с ЕС, НАТО, Азербайджаном и Россией. А Пашиняну, судя по всему, важно, чтобы европейская повестка Армении не застревала в этих сложностях.

Но попытка найти альтернативу Турции в этом процесса не отменяет реальности. Экономика, транспорт и география упрямее дипломатических формулировок. Если когда-либо в регионе будет достигнут устойчивый формат нормализации и откроются полноценные коммуникации, роль Турции проявится очень быстро и весьма ощутимо. И тогда многие нынешние словесные конструкции придется пересматривать. Карта, как известно, упрямая вещь: она всегда мстит политикам за чрезмерную любовь к удобным формулировкам.

Поэтому да, в риторике Пашиняна можно увидеть сознательное смещение акцента. Однако это смещение пока работает лишь в политико-дискурсивной плоскости. В плоскости реальной региональной архитектуры Турция остается тем фактором, который невозможно вынести за скобки без потери аналитической точности.

- О чем все это говорит: о выборе Арменией маршрута в Европу или о борьбе за будущую архитектуру всего Южного Кавказа?

- На самом деле речь идет о гораздо большем, чем просто о выборе одного внешнеполитического маршрута. Здесь затронут вопрос о том, какая модель Южного Кавказа будет доминировать в ближайшие годы. Будет ли регион строиться как пространство конкурирующих коридоров, политических блоков и избирательных маршрутов? Или как пространство взаимосвязанной, многовекторной и прагматичной коммуникации?

Высказывание Пашиняна интересно именно потому, что выводит нас из узко армянской повестки в более широкий контекст. Армения, Грузия, Турция, Азербайджан и ЕС - все они в той или иной степени участвуют в борьбе за определение правил будущей связности. Кто будет главным транзитным звеном? Кто станет политическим посредником? Чьи инфраструктурные линии будут восприниматься как легитимные и безопасные? Чья версия регионального порядка будет признана международно приемлемой? Вот где кроется настоящий нерв обсуждаемого заявления.

Если Армения видит свое европейское будущее через Грузию, она тем самым поддерживает модель, в которой Южный Кавказ частично ориентируется на черноморско-восточноевропейский вектор. Если же в долгосрочной перспективе начнет усиливаться роль Турции, это уже будет означать иную модель - с большей ролью южных маршрутов, транспортной прагматики и прямых сухопутных связей. А если ЕС и дальше будет держать Турцию на политической дистанции, при этом рассчитывая на устойчивое присутствие в регионе, ему придется постоянно сталкиваться с противоречием между своей политической риторикой и материальной географией.

Именно поэтому обсуждаемая формула Пашиняна важна. Она показывает, что борьба за региональную архитектуру идет уже на уровне слов, образов и концепций. Кто назван «дорогой», тот получает и символический капитал, и политический вес. Другие временно выпадают из предпочитаемой картины мира, даже если остаются критически важными в реальности.

Итог здесь довольно ясен: устойчивое будущее Южного Кавказа невозможно построить на исключениях и удобных недоговоренностях. Если региональная связность действительно станет приоритетом, всем участникам придется признать очевидное: долговременная архитектура не может быть жизнеспособной, если в ней искусственно уменьшается значение одного из ключевых географических и политических узлов. И как бы ни старались дипломаты, географию еще никто не отправил в отставку.