Военная операция против Ирана может полностью изменить политическую карту мира

Иранский кризис все отчетливее выходит за пределы ближневосточной повестки, превращаясь в глобальный фактор, который влияет на энергетику, международные логистические цепочки и торговые маршруты.

Последствия событий в Иране ощущаются далеко за регионом: они затрагивают формирование новых союзов, перераспределение влияния в экономике и безопасности, а также будущее глобального порядка, ставя перед государствами необходимость пересмотра стратегических приоритетов и адаптации к быстро меняющейся международной среде.

Об этом и другом наш корреспондент поговорил с французским экспертом, независимым исследователем, эссеистом, руководителем Французского общества по арабской лингвистике и этимологическим исследованиям, руководителем группы Orient XXI Роландом Лаффитом.

- Месье Лаффит, не просчитались ли противники Ирана, решив, что внешний удар ослабит страну изнутри?

- В расчетах, судя по всему, недооценили один важный фактор: в момент внешнего давления общество зачастую сплачивается вокруг государства, даже если внутри него существуют серьезные претензии к власти, к режиму или к политической системе. Иран показывает именно такую динамику. Сегодня речь идет уже не только об Исламской Республике как о политико-идеологической конструкции, но и об иранском государстве как о сложной исторической, территориальной и цивилизационной реальности, объединяющей население в условиях внешней угрозы.

Даже значительная часть тех, кто критически относился к внутреннему устройству страны, на фоне разрушения инфраструктуры, гибели мирных жителей и ударов по базовым условиям существования начинает воспринимать происходящее как нападение не на режим, а на страну как таковую. И вот здесь возникает патриотическая мобилизация. Она рождается не из симпатии к отдельным властным центрам и символам, а из реакции на разрушение дорог, энергетики, систем жизнеобеспечения, на растущее число гражданских жертв, которые уже давно не сводятся к единичным трагедиям, вроде гибели девочек из школы в Минабе.

- Какая по-вашему, конечная цель этой операции - сдерживание Ирана или его стратегический демонтаж?

- Атака на Иран формально является союзной операцией, однако стратегические горизонты у сторон различаются. Израиль, по всей видимости, действует исходя из собственной долгосрочной региональной логики. Его цель - лишить Иран способности бросать вызов израильской гегемонии на Ближнем Востоке. При этом речь идет не о риторике в духе «экзистенциальной угрозы», которую израильская пропаганда на протяжении многих лет эмоционально упаковывает в ассоциации с новой Шоа. В практическом измерении это стремление устранить государство, обладающее потенциалом политического, военного и цивилизационного сопротивления израильскому доминированию в регионе.

Итоговый сценарий этой политики не смена режима Тегерана, а ослабление или даже расчленение Ирана - по модели, которую ранее пережили некоторые арабские страны, распавшиеся на этноконфессиональные сегменты и зоны хронической нестабильности.

- Насколько цели Соединенных Штатов отличаются от израильских?

- У Вашингтона есть как минимум два крупных мотива. Первый - поддержка Израиля как главного регионального форпоста американского влияния. Через эту призму следует рассматривать и стремление распространить на Иран логику так называемых «Авраамовых соглашений», то есть встроить регион в такую архитектуру, где Израиль выступает признанным центром новой политической реальности.

Второй мотив носит более глобальный характер. Речь идет о контроле над энергетикой и ресурсными потоками, от которых зависит Азия, прежде всего Китай. Если представить, что США получили бы решающий контроль над иранским нефтяным потенциалом, это резко усилило бы их возможности влиять на глобальный рынок углеводородов и, следовательно, на крупнейших азиатских потребителей. В этой конструкции Китай становится ключевым игроком, поскольку в Вашингтоне он воспринимается как главный соперник в борьбе за мировое лидерство.

- То есть война против Ирана может рассматриваться и как косвенный удар по Китаю?

- Да, и именно поэтому происходящее нельзя анализировать только в региональных координатах. Иран - это не просто ближневосточный узел, а ключевой элемент евразийской логистики, энергетики и будущей архитектуры большого континента. Для Китая Иран значимый поставщик ресурсов, рынок сбыта, транзитная территория и важная часть стратегии «Пояса и пути». Любая попытка поставить Иран под внешний контроль автоматически затрагивает
китайское направление.

Американская логика здесь предельно ясна: кто контролирует энергетический кран, тот получает дополнительный рычаг давления на азиатские экономики. А если главный адресат такого давления - Китай, то и сама война приобретает отчетливо антикитайское измерение.

- Какие последствия возможны, если Иран продолжит активное сопротивление?

- Последствия могут оказаться драматическими. Если Иран будет действовать в прежнем темпе и кризис приведет к фактической блокировке Ормуза, нефтяной рынок может буквально взорваться. Цена в $200 за баррель в таком случае перестанет выглядеть фантастикой. Дальше цепочка событий развивается очень быстро: инфляционное давление, рост издержек, внутреннее раздражение в странах-импортерах, нервозность рынков и падение политической устойчивости у тех, кто рассчитывал на быструю победу.

Для США это особенно чувствительно накануне выборов в Конгресс. Дональд Трамп строил свой образ в том числе на обещании прекращать войны, а не втягиваться в новые. Если внутри страны - включая среду сторонников MAGA - начнет расти антивоенное настроение, Белый дом столкнется с внутренним политическим кризисом параллельно с внешнеполитическим.

- Насколько реалистично рассматривать Китай как ключевого посредника, способного обеспечить компромисс между сторонами?

- В нынешних условиях это уже не выглядит экзотической гипотезой. Напротив, это один из самых реалистичных сценариев. Тем более что почва для компромиссных формул существовала и раньше. Мы помним дипломатические линии, связанные с Оманом, Женевой и другими каналами, по которым в разные моменты прощупывались варианты деэскалации. Можно вспомнить и более поздние попытки выйти на договоренность, которые были сорваны именно логикой военного давления.

Китай в этой ситуации способен предложить то, чего не могут предложить другие: формулу выхода, при которой Вашингтон избежал бы полной потери лица, а Тегеран получил бы гарантии, что речь идет не о капитуляции, а о политическом соглашении. Для американской стороны вопрос сохранения лица имеет почти такое же значение, как и материальные условия сделки. Пекин это понимает очень хорошо.

- Почему именно Китай, а не Европа или даже Россия, способен сыграть такую роль?

- Потому что Европа фактически самоустранилась из числа самостоятельных стратегических игроков. Она хоть и выражает обеспокоенность, делает заявления, но на уровень реального влияния не поднимается. Россия сохраняет вес, но в данном случае Китай выглядит куда более органичным посредником, поскольку у него одновременно есть экономическая глубина отношений с Ираном и системные рычаги давления на США.

Кроме того, Китай - это цивилизация, которая мыслит длинными историческими циклами. Он уже прошел через собственный «век унижения» и вышел из него с совершенно иным дипломатическим темпераментом. Для Пекина крайне важно показать, что новая эпоха предполагает не бесконечную американскую силовую монополию, а возможность урегулирования кризисов через баланс, выдержку и расчет. Если иранский кризис будет частично разрешен именно через китайское посредничество, это станет мощным сигналом всему миру.

- Иными словами, Вашингтон в игре против Пекина может в итоге оказаться в положении, когда без Китая уже не обойтись?

- Это и есть один из самых ироничных поворотов ситуации. Если логика конфронтации зайдет слишком далеко, Вашингтону, возможно, придется обращаться к Пекину как к силе, способной помочь выбраться из стратегического тупика. Получится парадокс: стремясь ослабить китайское влияние, США сами поднимут его еще выше. История любит такие сюжеты: империи часто спотыкаются именно там, где были уверены в собственном всемогуществе.