… Зал был наполнен светом. Но этот свет напоминал не обычную яркость ламп, а ощущение уюта, которое годами оставалось неизменным. Словно все, что находилось здесь, давно приняло свое решение и просто продолжало жить в согласии с ним.

За стеклянными стенами было видно, как осень тихо опускается на город. На улицах не чувствовалось спешки. Люди шли медленно. Даже листья, падая на землю, словно не торопились - не шумели, не нарушали тишину. Осень в Европе всегда такая: природа увядает, но ничего не рушится. Жизнь сохраняет свой порядок, будто не видит повода для перемен и не ищет их.

В этой тишине я почувствовал глубокую безмолвность, а в спокойствии - инерцию.

Моя давняя мысль: Европа износилась еще до того, как состарилась. И первое впечатление от зала и аудитории лишь укрепило это убеждение.

Один из примечательных моментов заключался в том, что в зале все было выверено до меры, точнее - подогнано под конкретные стандартные форматы. Расположение стульев не создавало ни ощущения близости, ни чувства отчужденности: оно принимало не самих людей, а то, как они должны были сидеть.

Время разделилось на части - в таблицах, развешанных на стенах. Мне показалось, что здесь оно не идет и не проходит, а лишь измеряется, дробится и удерживается под контролем. Каждая минута имела свое место, каждый миг был заранее рассчитан.

Казалось, время здесь не проживалось, а администрировалось. Словно оно само расслабилось, перестало быть философской категорией и существовало как понятие, созданное и контролируемое человеком. Даже аплодисменты были иными. В них не было ни энтузиазма, ни страсти, ни протеста. Они носили сугубо формальный характер - как будто каждый заранее знал, когда следует аплодировать, и не хотел нарушать это правило.

Когда молодой европейский политик-ученый поднялся на трибуну, стало ясно: зал его знает. Оратор открыто и уверенно излагал свои мысли о будущем Европы, и эта уверенность рождалась не столько из личной убежденности, сколько из среды, формировавшейся годами. Четко ощущалось, что ему не нужно убеждать слушателей: он знал - его слова не вызовут споров, а собравшиеся в зале пришли, чтобы согласиться.

Это спокойствие, внешне выглядевшее вполне естественным, было далеко от того напряжения, которое пробуждает мысль. Более того, прозвучавшие идеи служили цели сохранения уже существующего ментального равновесия. Начав свою речь с понятия свободы, оратор не ставил его ни как вопрос, ни как проблему. Он представлял свободу как уже найденную и всеми принятую истину - как точку отсчета и одновременно как невидимую границу, молчаливо очерчивающую рамки мышления.

Молодой оратор продолжил выступление словами: «Свобода - это универсальная ценность». Слова звучали просто, но отражали истину, сформированную многолетним опытом и размышлениями. Слушатели внимали ему сосредоточенно и спокойно, словно внутренне подтверждая каждую мысль. Он подчеркнул, что свобода не знает культуры и не выбирает историю. Независимо от того, где живет человек, каждый стремится быть хозяином собственной жизни.

Свобода, по его словам, должна существовать не только в законах, но и в повседневных решениях, в каждом личном выборе. Даже если языки и обычаи различны, потребность людей остается одной и той же - выбирать и проживать свою жизнь в полной мере. И за этими, на первый взгляд, простыми словами стояли человеческий опыт, желания и тяжесть утраченных возможностей.

Мне казалось, что слова были простыми, но их суть - глубокой, а вес - значительным. Тишина зала, сосредоточенность слушателей и размеренный ритм дыхания лишь усиливали это ощущение тяжести. И все же я чувствовал: за этой кажущейся простотой скрываются большие, пока не получившие ответа вопросы и ценности. В каждом уголке зала царила одна и та же тишина - люди не просто слушали, они пытались впитать эти мысли в себя.

Примечательно, что в пространстве возник невидимый ритм. Осознание смысла, стоявшего за произносимыми словами, усиливало мое стремление обрести внутреннее спокойствие. Мне казалось, что молчание зала само по себе призывает к поиску ответов на вопросы, которые каждый носит в себе.

Я делал заметки. Вернее, я слушал. Потому что в этой речи меня тревожила пустота - не между предложениями, а во взглядах и мыслях. Свобода, о которой говорил оратор, предъявлялась как нечто вне времени, находящееся за пределами истории, безопасное и упорядоченное понятие.

Было показательно, что свобода звучала не как требование, а как истина, доставшаяся в наследство из прошлого. Слова оратора были точными и выстроенными, но они рождали во мне странное беспокойство. Казалось, как в романе Джорджа Оруэлла «1984», свобода здесь существует формально - безопасная, лишенная риска, с приглаженными острыми краями и опустошенной сутью.

Я размышлял: остается ли свобода свободой, если она лишена риска?

И я подумал о своей стране, где свобода долгие годы была лишь тоской - порой желанием, порой страхом…

В начале XX века завоеванная независимость была утрачена, но в памяти народа дух свободы сохранился и передавался из поколения в поколение. Заново обретенная независимость прошла через тяжелые испытания, кризисы и трагедии.

Эта свобода сегодня ощущается в каждом повседневном выборе, в каждом шаге: порой неполная, порой грубая, но живая и дающая силы двигаться вперед. Наряду с тем, что она является символом и гарантией прав и законов, она остается и выражением духа народа - его стремлений и веры в будущее.

А в этом зале свобода словно была выставлена на витрину - как неприкасаемое понятие, которое можно рассматривать издалека, с полки.

Ближе к концу выступления ученый, понизив голос, начал подводить речь к завершению. Когда модератор объявил начало сессии вопросов и ответов, в зале произошло легкое движение: зашуршали бумаги, ручки сменили места.

Такие моменты, как правило, носят формальный характер: один-два безопасных вопроса, несколько слов благодарности - и затем перерыв.

Но накопившиеся во мне вопросы и размышления этому формату не соответствовали. Говорить о свободе, несмотря на все, что мы пережили, и при этом молчать о потере ее живости - уже означало своего рода покорность. Ведь невозможно загонять всех в одну и ту же колодку.

Когда я поднял руку, я ничуть не волновался. Напротив, внутри было странное спокойствие.

Когда я взял микрофон, зал повернулся ко мне, и молодой европейский учёный тоже устремил на меня взгляд. В этом взгляде ясно читался интерес: он еще не знал, что вопрос, который ему предстоит услышать, потребует не столько ответа, сколько размышления.

Я глубоко вздохнул и начал говорить:

- Благодарю за выступление, но один момент не дает мне покоя. Вы говорили о свободе - ваши мысли были ясными и глубокими. Последовательность каждого слова, манера подачи заставили слушателей задуматься, почувствовать значимость темы. Однако вы представили свободу скорее как нечто готовое, снабженное ярлыком. Словно свобода уже упакована и готова к раздаче.

Ведь свобода - не та ценность, которую можно упаковать. Это состояние, которое проживается, которым дышат, которое ощущается в каждом повседневном выборе и в каждом решении. К примеру, моя страна прошла долгий путь, чтобы обрести свободу, - было пролито много крови. В итоге свобода была завоевана. Мы завоевали ее сами, никто не подарил ее нам в упаковке.

В зале воцарилась тишина. Но на этот раз она была иной. Внимание людей оказалось обращено не только к сцене, но и друг к другу. Европейский ученый посмотрел на меня с легким удивлением.

- По-вашему, если свобода не универсальна, то что же это тогда? - спросил он.

- Знаете, независимо от того, где живет человек, он действительно хочет быть хозяином своей судьбы - вы сами недавно об этом говорили. Но это желание в разных обществах выражается по-разному. Кант понимал свободу как закон, который разум диктует самому себе. Это был европейский результат, завоеванный болью. Но не каждое общество выстраивает свободу через разум: иногда она формируется через память.

Я на мгновение остановился и сформулировал мысль проще:

- В Европе свобода когда-то была риском. Во времена Французской революции быть свободным означало в любой момент лишиться жизни. Та свобода была напряженной, опасной, живой. А сегодня свобода все чаще охраняется, управляется, регулируется. Ханна Арендт писала: когда человеческая свобода превращается в привычку, она теряет смысл.

Он слегка улыбнулся и сказал:

- Но когда свобода становится безопасной, она становится продолжительной.

Я ответил сразу:

- Но когда безопасность становится целью свободы, исчезает страсть. К тому же недопустимо достигать безопасности путем несправедливости. С правовой точки зрения пресекать одну несправедливость другой - значит противоречить основным принципам международного права. Устав ООН прямо закрепляет суверенитет государств, территориальную целостность и запрет на применение силы. Однако на примере Ливии эти принципы были фактически отодвинуты в сторону под лозунгом «гуманитарного вмешательства». В результате не возникло правовой легитимности - напротив, государственность была разрушена, а гражданское население оказалось под еще большей угрозой. Международное право формулировалось именно для предотвращения подобных ситуаций. Однако Европа признаёт эту правовую рамку лишь тогда, когда она соответствует её политическим интересам. На этом этапе речь идёт уже не о верховенстве права, а об оправдании силы языком права.

Он молчал с тревогой, и я продолжил - уже почти разговорным тоном:

- Европа прошла долгий путь: от бунта - к праву, от права - к благосостоянию, от благосостояния - к комфорту. Это неплохой путь, но на нём свобода постепенно, почти незаметно, притупилась. Токвиль писал, что самая опасная утрата - добровольный отказ людей от свободы ради удобства. Бенджамин Франклин предупреждал: отказ от свободы ради безопасности ведет к потере и свободы, и благосостояния. А Джон Стюарт Милль подчёркивал, что отказ от критического мышления ради комфорта ослабляет свободу и дух общества.

Далеко ходить не нужно - в период пандемии мы увидели это особенно отчетливо. Европейские страны в трудные моменты прежде всего замкнулись в себе: помощь и ресурсы рассматривались в пределах национальных границ, а глобальная солидарность часто оставалась на уровне заявлений, носила декларативный характер. Азербайджан же, в рамках своих возможностей, оказал гуманитарную и медицинскую помощь многим странам. Это был не политический жест, а выражение понимания свободы как ответственности. Потому что свобода - это не только защита собственной безопасности, но и способность поддержать других в трудный момент. Свобода, которой не делятся, перестает быть ценностью и превращается в привилегию.

В зале никто не шевелился. Все молча слушали.

Я продолжал:

- Сегодня в Европе молодежь интересуется прежде всего видимой стороной свободы. Потому что для нее свобода - не завоеванная ценность, а просто полученное состояние. Говоря языком Хайдеггера, свобода превратилась во что-то «существующее», но перестала быть «проживаемым».

К тому же вы в Европе состоите в едином союзе - в рамках одной организации, - но при этом у вас до сих пор сохраняются серьезные разногласия в вопросах прав и свобод. Например, в сфере прав мигрантов и ограничений личных свобод между Францией и Германией, между Востоком и Западом Европы существуют ощутимые различия. Мы же защитили свободу не только для себя, но и предоставили гарантии прав и безопасности даже для Армении, которая долгие годы находилась с нами во враждебных отношениях. Это избавило ее от роли «форпоста» и направило регион по пути мира. В то же время в Европе определённые круги препятствуют этому миру в собственных интересах. Именно поэтому ваша свобода сохраняется как процедура, но утрачивает значение - а главное, свою сущность.

С лица европейского ученого исчезла прежняя улыбка. В его взгляде больше не было защиты - лишь задумчивость.

Он тихо спросил:

- Вы хотите сказать, что мы на неверном пути?

В этом голосе не было ни гнева, ни высокомерия. Скорее, любопытство, которое боялось услышать ответ.

Я продолжил:

- Но этот путь уже завершен. Сегодня уже недостаточно лишь старых методов, чтобы сохранять свободу. Должна измениться сама философия свободы: ее необходимо заново почувствовать, прожить, оживить и сделать доступной для всех. Я могу обосновать это не только на теоретическом уровне, но и на основе конкретного опыта. Политика Европы на Кавказе наглядный тому пример. Территория Азербайджана почти тридцать лет находилась под оккупацией. Более миллиона человек были вынуждены покинуть свои родные дома. Для этих людей свобода была не юридическим понятием, а утраченной жизнью. И все эти годы Европа говорила о свободе, но закрывала глаза на эту несправедливость.

В зале были слышны даже звуки дыхания.

- Проблема заключалась не только в политической позиции. Проблема была в избирательном ощущении свободы. Пока Европа оберегала свою комфортную жизнь, утрату свободы других она воспринимала как статистику далекой географии. Между проживаемой свободой и свободой, которую советовали другим, неизбежно возник разрыв.

Европейский ученый, не отводя взгляда, внимательно слушал.

- Азербайджан не стал ждать, пока эта разница будет признана со стороны, и не стал «копировать» чью-то готовую модель. Опираясь на национальный дух, историческую память и собственные ценности, он положил конец этой несправедливости. Свобода для нас не была абстрактным понятием - это было возвращение на землю предков, это было прерывание несправедливого молчания о свободе, это было пробуждение памяти.

Мой голос смягчился:

- И парадокс заключается в том, что сегодня мы восстанавливаем не только собственную свободу. Мы открыли дверь к этапу, на котором и армянское общество впервые столкнулось с возможностью реального выбора свободы. Мы показали миру истинное лицо государств, которые на словах выступают защитниками свободы. Правда в том, что подлинная свобода существует лишь тогда, когда она не отрицает свободу другого. В нашем регионе свобода не формировалась в безопасной среде. Она была испытана войной, утратами и риском. И несмотря на это, сегодня мы предложили мир - не для того, чтобы ослабить врага, а для того, чтобы вывести его из зависимости. Именно это и означает ценить свободу не только для себя, но и для другого.

Я ненадолго замолчал, затем добавил:

— Прошу вас, не думайте, что я читаю Европе лекцию. Я лишь напоминаю: свобода - это не только ценность, которую необходимо оберегать. Она должна оставаться ценной в тот момент, когда ею делятся. В противном случае свобода превращается не в принцип, а в привилегию. А привилегия никогда не может быть универсальной, как вы утверждаете.

Молодой европейский ученый больше не задавал вопросов. Возможно, впервые он искал ответственность в собственных словах о свободе. Это понимали и сидящие в зале: ответственное поведение государства обретает подлинный смысл лишь тогда, когда сила ограничивается истиной и справедливостью. Исторический опыт показывает, что сила, противоречащая справедливости, может дать кратковременный результат, но не способна обеспечить долгосрочную стабильность.

За стеклянными стенами опускался вечер. Солнце спокойным, уставшим светом, характерным для европейских городов, касалось краев зданий.

На улицах не было спешки - все казалось спокойным и размеренным. Эта тишина внешне создавала ощущение стабильности, но я знал: спокойствие, не потревоженное мыслью, однажды будет нарушено резким звуком.

Свобода может казаться устаревшей, но история показывает: она никогда не исчезает полностью. Каждое поколение вынуждено заново ее формировать - иногда через кровь и утраты, иногда через безответные вопросы и трудные выборы.

Когда выключили микрофоны, европейский ученый не сдвинулся с места. Он смотрел за стеклянные стены, но, казалось, видел не город, а собственные мысли. Украина, Ближний Восток, Кавказ… Войны, объясняемые словами «безопасность», «баланс», «дипломатическая необходимость», теперь звучали иначе в его взгляде. Когда свобода остается лишь лозунгом, становится трудно осознавать тяжесть последствий.

Мне казалось, он уже понимал: свобода остается живой не тогда, когда существует в рамках собственного комфорта, а тогда, когда приносит справедливость в жизнь другого. В противном случае свобода превращается в привилегию, а это неизбежно порождает либо страх, либо конфликт.

Молодой ученый медленно повернул голову. В его взгляде была благодарность, но он не стал выражать ее словами. Опыт Азербайджана подействовал на него не как урок, а как зеркало. Свобода, восстановленная через дух и память нации, открыла в его сознании новые вопросы - те самые, которые способны помочь Европе и миру распознать будущие угрозы.

Вечер окончательно наступил. В зале снова воцарилась тишина, но теперь она была иной.

Иногда история начинается с изменения мышления одного человека.

Садиг ГУРБАНОВ,

председатель парламентского комитета по природным ресурсам, энергетике и экологии