Как армянский духовный лидер подменяет миссию служения риторикой конфронтации, игнорируя причины карабахских войн

Заявления католикоса всех армян Гарегина II вновь обнажили давнюю проблему - системное вмешательство армянской «апостольской» церкви в политику и ее роль в формировании конфронтационного дискурса вокруг Карабаха   

Армянская «апостольская» церковь на протяжении десятилетий выступает не столько как духовный институт, призванный нести пастве утешение, нравственные ориентиры и проповедь мира, сколько как активный участник политических процессов, зачастую с отчетливо выраженной ангажированностью и системным уклоном в сторону конфронтации. 
Исторически, выходя далеко за пределы своей канонической миссии, она формировала и поддерживала идеологическую платформу, в рамках которой антиазербайджанская риторика становилась не исключением, а нормой, а сепаратистский режим в Карабахском регионе Азербайджана - объектом многолетней моральной, а порой и прямой политической поддержки. Церковь, призванная быть над схваткой, вновь и вновь оказывалась внутри нее, подменяя пастырское слово политическим лозунгом и, тем самым, размывая границы между верой и пропагандой.
Как заявил накануне католикос всех армян Гарегин II, «армянский народ, как никто другой, знает цену миру и безопасности. За это мы заплатили жизнью наших сыновей».
«Беспокойство и тревога не покидают армянский народ спустя годы после трагической войны в Карабахе», - сказал Гарегин II, отметив, что «боль остается особенно острой на фоне продолжающегося попрания прав армян Карабаха и «незаконного удержания «армянских пленных».
По его мнению, «ситуация усугубляется внутренними процессами - углублением раскола в обществе, искажением ценностей и избирательным правосудием».
Гарегин II заявил также, что власти продолжают совершать нападки на армянскую «апостольскую» церковь, что сопровождается ложными обвинениями и сфабрикованными делами.
За внешней эмоциональностью этих заявлений, построенных на традиционной для армянского политико-религиозного дискурса апелляции к страданиям и коллективной памяти, просматривается очевидное противоречие, которое невозможно игнорировать, если рассматривать ситуацию не через призму односторонней интерпретации, а сквозь призму фактов и исторической ответственности. Ведь именно та политическая линия, которую на протяжении почти 30 лет последовательно проводила Армения, сопровождаемая активной идеологической поддержкой со стороны церковных кругов, привела к длительной оккупации азербайджанских территорий, к разрушению городов и сел, к изгнанию сотен тысяч азербайджанцев из своих домов и к закреплению конфронтационной модели отношений, в которой компромисс рассматривался как слабость, а мир, как вынужденная пауза.
Заявляя, что армянский народ «как никто другой знает цену миру», Гарегин II, фактически, упускает из виду критически важный контекст. Истинная основа трагедии Карабахских войн коренится не в судьбе народа как такового, а в многолетней политике оккупации, сопровождавшейся системной милитаризацией, радикализацией и последовательным игнорированием норм международного права. Эти действия создали устойчивую почву для конфликта, на которой выросли напряжение и кровопролитие.
Трудно представить, что человек, находившийся в непосредственном контакте с политическим руководством Армении - от Левона Тер-Петросяна до Роберта Кочаряна и Сержа Саргсяна - не осознавал всей глубины и причинно-следственных связей происходящего. Напротив, многолетние взаимодействия Гарегина II с экс-президентами свидетельствуют о том, что церковь не была пассивным наблюдателем: она на протяжении десятилетий присутствовала в пространстве политических решений, формируя общественные настроения и, возможно, косвенно легитимизируя действия государства.
Эта вовлеченность церкви проявлялась не только в символическом поддержании власти, но и в идеологическом сопровождении политики оккупации. Проповеди, публичные заявления и церковные церемонии зачастую создавали моральное оправдание милитаризации и поддерживали националистическую риторику, усиливая готовность общества к военным действиям. Таким образом, роль церковного руководства выходит за рамки духовного наставничества: оно формировало идеологическую атмосферу, в которой военные и политические решения воспринимались как естественные и неизбежные.
В этом контексте заявления о «цене мира», сделанные сегодня, звучат как упрощение сложной исторической реальности. Они игнорируют тот факт, что именно политика власти, поддерживаемая и санкционированная частью общественных институтов, включая церковь, создала структурные предпосылки для конфликта. Иными словами, трагедия Карабаха - это не только следствие внешних угроз, но и результат внутренней динамики, в которой религиозные и политические институты оказались тесно переплетены.
Подобная интерпретация событий подчеркивает необходимость критического осмысления роли всех акторов в истории региона. Пренебрежение этим анализом рискует превратить моральный авторитет в инструмент оправдания действий, которые способствовали насилию и страданиям населения. Гарегин II, как духовный лидер, несет ответственность не только за свои слова, но и за то влияние, которое церковь оказывала на формирование общественного сознания в период конфликтов.
Не менее показательной выглядит и тема так называемых «армянских пленных», к которой обращается католикос, избегая при этом уточнений, имеющих принципиальное значение. Речь идет не о случайных жертвах обстоятельств, а о лицах, обвиняемых в совершении тяжких преступлений, военных и террористических актах, повлекших гибель азербайджанских мирных жителей. Игнорируя этот аспект, риторика армянского церковного лидера приобретает черты избирательности, в которой сострадание оказывается направленным исключительно в одну сторону, тогда как память о многочисленных жертвах среди азербайджанского населения фактически вытесняется за рамки обсуждения.
В то же время особого внимания заслуживает акцент Гарегина II на «внутреннем расколе» и «нападках» со стороны властей. Эти заявления невозможно рассматривать в отрыве от текущего противостояния между армянской церковью и политическим руководством страны. Фактически, речь идет о конкуренции двух нарративов: с одной стороны - более прагматичного, ориентированного на нормализацию и поиск устойчивого мира в регионе, который, пусть и с трудностями, продвигается нынешними властями, с другой - традиционалистского, апеллирующего к прошлому, к травме, к идее реванша, завуалированной под риторику «справедливости». В этом контексте заявления католикоса выглядят не столько духовным посланием, сколько политическим сигналом, адресованным как внутренней аудитории, так и внешним наблюдателям.
Складывается картина, в которой церковь, вместо того чтобы выступать посредником мира, вновь оказывается на стороне конфликта, воспроизводя старые схемы мышления и, по сути, препятствуя формированию новой реальности, основанной на признании ошибок и ответственности. И пока духовные лидеры продолжают говорить языком политических обвинений, подменяя покаяние оправданием, а диалог - декларациями, надежда на подлинное примирение остается заложницей прошлого, которое, так и не будучи осмысленным, продолжает диктовать свою жесткую, бескомпромиссную повестку.