

«Лебединое озеро» во Дворце Гейдара Алиева и вопрос, на который балет отвечает без слов
В «Лебедином озере» все держится на одном трюке, о котором зрители редко задумываются, потому что привыкли. Две героини, нежная Одетта и дерзкая Одиллия, танцуются одной балериной. Принц Зигфрид ошибается не потому, что глуп, а потому, что подмена безупречна: лицо то же, фигура та же, отличаются лишь пластика и цвет. Весь балет, по сути, есть история о неспособности отличить подлинное от похожего. Недавний показ спектакля Азербайджанским государственным академическим театром оперы и балета во Дворце Гейдара Алиева (три акта, четыре картины) стоит рассмотреть именно под этим углом: что говорит эта вещь сегодня, когда подделка стала повседневностью?
Происхождение спектакля важно для разговора не меньше, чем сюжет. Первая постановка «Лебединого озера» в Москве в 1877 году считается неудачной, и подлинная жизнь балета началась лишь после смерти Чайковского, в 1895 году в Петербурге, когда Мариус Петипа и Лев Иванов создали редакцию, ставшую каноном. Петипа принадлежат торжественные «человеческие» картины, Иванову знаменитые «белые» сцены у озера, где кордебалет превращается в стаю, а ритм дыхания заменяет сюжет. Именно это соавторство и обозначено в афише бакинского спектакля.
К двум именам добавляются еще два: Александр Горский, редактировавший балет в Москве, и народная артистка СССР Гамэр Алмасзаде. Ее имя в этом ряду не дань вежливости: она стоит у истоков азербайджанской хореографической школы, и бакинская версия классики, таким образом, принадлежит к традиции, имеющей собственных авторов, а не воспроизводит чужой образец.
Так выглядит жизнь классического балета: текст, переписываемый руками наследников. Художественное оформление Энвера Алмасзаде, работа балетмейстеров-репетиторов (народные артисты Мадина Алиева и Гюлагасы Мирзоев, заслуженные артисты Юрий Лобачев и Джамиля Керимова), руководство спектаклем Юрия Лобачева и музыкальное руководство заслуженного артиста Эйюба Гулиева составляют ту незаметную инфраструктуру, без которой хореография, существующая в человеческой памяти и телах, не живет. Нотой балет не запишешь, он передается из рук в руки и в этом смысле остается самым «устным» из великих искусств.
Партия Одетты и Одиллии стала испытанием для Аян Эйвазовой, бронзового призера международного конкурса артистов балета. Для балерины это одно из самых больших экзаменов репертуара, и дело не только в технике, хотя в третьем акте традиция требует от Одиллии знаменитых тридцати двух фуэте, введенных в петербургской редакции 1895 года итальянской балериной Пьериной Леньяни. Главное психологическое задание в другом: сыграть самозванку так, чтобы зритель, знающий ее обман, все равно на миг поверил. Это еще и актерская задача: нежность Одетты строится на хрупкой линии, холодное великолепие Одиллии на уверенности и блеске.
Для принца Зигфрида, партии Артема Пугачева, солиста Новосибирского государственного академического театра оперы и балета, ситуация зеркальная. Партнер в классическом балете обречен на скромную роль: его мастерство измеряется тем, насколько незаметно он делает возможным мастерство партнерши. Участие гостя из Новосибирска показывает еще и естественную географию этого искусства: балетная школа всегда циркулировала между городами, и труппы обмениваются исполнителями так же, как оркестры обмениваются дирижерами.
Александр Сулдин в роли Ротбарта, колдуна, стоящего за подменой, исполняет, по существу, партию режиссера: Ротбарт организует обман, как постановщик организует иллюзию. Мир Айдын Абдуллаев в партии Шута и Динара Мамедова, Лиана Бернадина и Тимур Одушев в па-де-труа отвечают за другой регистр: земную, праздничную легкость первого акта, на фоне которой драма второго и третьего актов должна ударить сильнее.
Главный парадокс «Лебединого озера»: сюжет прост, почти наивен, а музыка сложнее и печальнее. Чайковский написал не иллюстрацию к сказке, а симфонию, в которой обман, одиночество и тоска получили звуковое выражение. Знаменитая тема лебедей, поручаемая гобою на фоне арфы, звучит как обещание, которое невозможно выполнить. Именно поэтому дирижеру этого балета достается ответственная роль: он держит драматургию, в которой танец и оркестр должны слышать друг друга. В таком «двойном» произведении, где сцена и яма говорят одним языком, все держится на этом слухе.
Нынешняя эпоха знает цену подделки лучше любой другой: правдоподобные изображения, голоса, тексты стали обычным товаром, и вопрос «настоящее ли это?» превратился из философского в бытовой. На этом фоне история принца, который клянется в верности не той, читается как нечто почти документальное. Зигфрид не злодей, его беда в том, что он поверил внешнему сходству.
Классический балет предлагает на этот случай неожиданное противоядие: он эталонно «настоящее» искусство. Здесь нельзя смонтировать, подделать, исправить на экране. Тело на сцене или совершает прыжок, или не совершает. Поэтому живой показ «Лебединого озера» остается одним из последних мест, где публика может непосредственно убедиться, что человек способен на то, что она видит.
Вот почему возвращение к этому балету нельзя счесть просто повторением. Из спектакля в спектакль меняются исполнители, а вопрос остается прежним и ждет от каждого нового поколения зрителей собственного ответа: как отличить подлинное от похожего.


