Штрихи о «Бакинском рабочем» - газете, в которой прожила автор этих строк

Газета «Бакинский рабочий» для меня прежде всего не просто издание - это имя, эпоха, характер. И в центре этого мира стоит Геннадий Григорьевич Глушков, человек, который возглавил старейшую газету Азербайджана незадолго до моего прихода и сумел задать ей особую интонацию - требовательную, принципиальную, живую.

К тому моменту за моими плечами уже было десять лет работы собственным корреспондентом «Комсомольской правды» в Азербайджане - школа, которая закаляет не только профессионально, но и внутренне. А дальше последовало распределение в одну из двух партийных русскоязычных газет - «Бакинский рабочий» или «Вышку».

Я выбрала «Бакинский рабочий». И, как показало время, выбрала не просто редакцию, а судьбу.

Старейшая газета республики к тому времени была не только уважаемой - она была по-настоящему возрастной, и это чувствовалось прежде всего в составе редакции. Здесь работали крепкие, опытные профессионалы - такие как Лев Полонский, Нина Купцова и другие мастера газетного дела.

Но страна уже входила в полосу тектонических сдвигов. Время стремительно менялось, и для Азербайджана эти перемены обернулись тяжелым испытанием - началом армяно-азербайджанского конфликта. Реальность требовала иной скорости, иной оптики, иной смелости. Нужны были люди нового поколения - энергичные, внутренне свободные, не скованные прежними шаблонами.

И новый главный редактор, пришедший из газеты «Вышка», это хорошо понимал. Он не просто возглавил редакцию - он начал ее переформатирование. Шаг за шагом, человек за человеком, он собирал новую команду, способную говорить с читателем на языке времени.

И хотя среди первых приглашенных в «Бакраб» оказалась отнюдь не юная Дильбер Ахундзаде - заведующая отделом газеты «Вышка», - этот выбор был не просто оправдан, он был точен. В переломные времена особенно остро ощущается ценность людей, которые умеют держать внутренний ориентир. Для Дильбер ханым таким ориентиром всегда оставался человек.

Это качество, надо признать, было редким даже среди опытных газетчиков, привыкших мыслить категориями «государственного интереса», а по сути - интереса власти. Она же умела видеть за строками и сводками живые судьбы, слышать интонацию человеческой боли и ответственности. Именно поэтому ее слово имело вес - не административный, а нравственный.

Но и этим ее роль не исчерпывалась. У Дильбер ханым было еще одно, по-настоящему бесценное качество - она была миротворцем. В редакции, как в любом живом журналистском организме, неизбежны столкновения характеров, амбиций, взглядов. Так вот и у нас случались личные трения, но чаще - острые рабочие споры, где на кону стояли тексты, смыслы, позиции. И в такие моменты именно она умела вернуть разговор в конструктивное русло, снять напряжение, не обесценив ни одну из сторон.

Время было по-настоящему переломным, почти оглушительным по своей напряженности. Страна, еще вчера казавшаяся незыблемым монолитом, на глазах трещала по швам. Надежды, рожденные перестройкой, обещания свободы и обновления - все это стремительно меркло, сталкиваясь с жесткой реальностью навязанного центром карабахского конфликта.

В такой атмосфере редакция не могла оставаться островом спокойствия. Разные взгляды сталкивались лоб в лоб, споры вокруг материалов, правок, интонаций становились принципиальными, почти мировоззренческими. Иногда напряжение доходило до предела - до заявлений об уходе, до готовности хлопнуть дверью.

И вот в эти моменты особенно отчетливо проявлялась роль Дильбер ханым. Ее редкое умение услышать каждого, разобраться в сути конфликта, поговорить неформально, по-человечески, и, главное, убедить становилось тем самым внутренним стержнем, который удерживал коллектив от распада. Во многом именно благодаря ей редакция не только выстояла в это турбулентное время, но и постепенно обрела цельность, превратившись в настоящую команду.

Из «Вышки» в «Бакраб» пришли и другие - люди разного склада, но одинаково заряженные на работу и на время. Сережа Баженов - профессионал до мозга костей, с редким даром разряжать самую тяжелую атмосферу точным словом и безошибочным юмором. В девяностые это было не роскошью, а необходимостью: именно такие люди не давали нам окончательно провалиться в безысходность.

А годы были жесткими. И дело было не только в том, что повседневная жизнь становилась все труднее в материальном смысле. Куда сильнее давило то, что происходило на карабахском фронте - и вокруг него, в политике, в общественном сознании, в судьбах людей.

Экономический блок взял на себя Али Наибов, тоже «вышкинец», человек системного мышления и точного анализа - качеств, без которых в условиях распада привычной реальности невозможно было удерживать профессиональную планку.

Пришли и молодые - Хагани Тагиев, Абульфат Гасымов. Талантливые, образованные, внутренне свободные. Для них газетная полоса была не витриной тщеславия, а площадкой для разговора с читателем. Им было важно не столько поставить подпись, сколько объяснить происходящее, сформулировать позицию - порой отличную от той, что транслировали другие издания.

На шестом этаже появился и Сохбет Мамедов - человек, для которого армяно-азербайджанский конфликт не был абстракцией или темой для аналитики. Это была часть его личной биографии. Уроженец Иревана, он знал изнутри, как зарождалось противостояние, и на собственном опыте пережил те механизмы давления и вытеснения, которыми пользовались наши соседи, изгоняя азербайджанцев с их исторической земли. Его тексты звучали не только как журналистика - в них была прожитая правда, которую невозможно подменить ни фактологией, ни риторикой.

Газетное дело на глазах обрастало новыми, непривычными ипостасями. Реклама - слово, которое еще вчера звучало почти чужеродно, вдруг стало вопросом выживания. Нужно было идти по кабинетам, к только зарождающемуся бизнесу, и просить деньги за публикации. Мы стыдились этого - искренне, почти болезненно. Я попробовала лишь однажды и больше к этому не возвращалась. Но Наташа Решеткова и Хадиджа Ордуханова сумели переступить через внутренний барьер - и именно их усилия приносили те скромные средства, которые помогали газете держаться на плаву.

Тем временем на площади Азадлыг (ранее - Ленина - Ред.), напротив Дома правительства, не стихали митинги в поддержку Карабаха. Это была живая, пульсирующая реальность, от которой невозможно было отгородиться. Мы с Ровшаном Мустафаевым - сыном моего старшего товарища Фаика Мустафаева, которого я когда-то сменила в «Комсомольской правде», - буквально курсировали между площадью и редакцией. Возвращались взвинченные, спорили до хрипоты - и тут же, на пределе эмоций и сил, садились писать, чтобы успеть в номер.

И при всей этой буре - внешней и внутренней - нас удерживала редакторская воля Геннадия Григорьевича. Его твердая рука, его четкая, выверенная позиция по карабахскому вопросу не позволяли нам скатиться в публицистическую истерику. Он задавал планку: работать, несмотря ни на что, не поддаваться эмоциям и помнить о главном - газета существует для читателя.

И если подытожить это время чужой, но удивительно точной строкой: «Это время трудновато для пера». На самом деле - оно было невыносимо трудным.

Однажды я заметила в нашем длинном, всегда шумном коридоре на шестом этаже издательства «Азербайджан» молодую женщину - она бродила потерянно, словно не находя опоры ни в пространстве, ни в себе. Так в редакции появилась врач скорой помощи Гюльтекин Аскерова.

Она пришла не за интервью - она пришла, потому что молчать уже не могла. Ее потрясение было почти физическим: в ночь на 20 января советские солдаты едва не расстреляли бригаду медиков, приехавших на вызов к гостинице «Нахчыван» на улице Бакиханова. Там, у входа, умирали расстрелянные той самой «родной» армией молодые ребята - те, кого позже назовут шехидами. Январь 1990-го навсегда вошел в нашу память как Черный январь - не просто дата, а разлом, после которого уже нельзя было жить по-прежнему.

Прошло два с половиной года. И однажды в «Бакинский рабочий» пришел литовский журналист Ричард Лапайтис - он только что вернулся из Агдама. Его рассказ звучал как приговор: на его глазах армянский гранатометчик выстрелил в женщину-врача, которая ползла по полю, чтобы вытащить раненого.

Этой женщиной была Гюльтекин Аскерова - та самая, что когда-то стояла в нашем коридоре, не в силах осмыслить пережитое. Она оставила маленькую дочь и ушла на фронт, чтобы спасать других.

В такие моменты говорить о профессиональной дистанции было почти кощунственно. Сдерживать эмоции было не просто трудно - это было невозможно.

И это было не только мое состояние - так жили все мы. Сегодня это уже история, застывшая в датах и формулировках. Но тогда у нас не было ощущения, что мы «фиксируем эпоху». Мы не писали историю - мы в ней существовали, дышали ею, проживали ее на износ.

Мы чернели от горя, не всегда в силах осмыслить происходящее: как страна, которую мы считали своей, вдруг обернулась чужой и враждебной, втянув нас в пучину карабахского конфликта; как люди, с которыми вчера делили двор, улицу, жизнь, становились по ту сторону - противниками, врагами. И точнее любых объяснений звучали строки: «Это было с бойцами, или страной. Или в сердце было моем».

За почти полвека в журналистике мне довелось пройти через четыре газеты и два информационных агентства. Память, увы, избирательна - многое стирается, многое уходит в тень. Поэтому эти заметки - лишь штрихи, лишь попытка зафиксировать главное о «Бакинском рабочем», газете, в которой я прожила семь лет.

Семь лет как отдельная жизнь. И, пожалуй, одна из самых трудных - не только для меня, но и для всего Азербайджана.

Элеонора АБАСКУЛИЕВА,

ветеран БР