90 лет назад журналисты «Бакинского рабочего» попали под каток массовых репрессий

16 августа 1936 года на одной из полос центральной партийной газеты «Правда» среди отчетов о проходившем тогда громком процессе по делу «Всесоюзного троцкистско-зиновьевского центра» появилась небольшая заметка под названием «Бакинский рабочий» покрывает троцкистов». 

Всего 360 слов хватило бакинскому корреспонденту «Правды» М.Кушнеру для доноса на руководство газеты «Бакинский рабочий»: главного редактора Николая Белого, его заместителя Кадышева, ответственного секретаря Моисея Ахманова, секретаря парткома Филиппа Охрименко. Все они были обвинены в «замалчивании контрреволюционной деятельности троцкистов», нежелании «разоблачать контрреволюционеров», «гнилом либерализме» и «мариновании заметок о троцкистах». Причиной было то, что эти журналисты, руководствуясь профессиональной этикой, не пропустили в печать несколько статей с голословными обвинениями в троцкизме. 
По тем временам это было опрометчиво. 29 июля 1936 года ЦК ВКП(б) уже разослал закрытое письмо «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока». В нем сообщалось, что после убийства С.М.Кирова репрессивными органами в различных городах, в том числе и в Баку, был вскрыт ряд групп сторонников опальных партийных вождей Л.Троцкого и Г.Зиновьева. Всех членов партии призывали «понять, что бдительность коммунистов необходима на любом участке и во всякой обстановке… Неотъемлемым качеством каждого большевика в настоящих условиях должно быть умение распознавать врага партии, как бы хорошо он ни был замаскирован». Началась очередная кампания поиска врагов.
Письмо было обязательно для обсуждения (проработки) в партийных организациях, и 31 июля оно обсуждалось и в партийной организации «Бакинского рабочего». В качестве мишени для травли был выбран ответсекретарь Моисей Наумович Ахманов (он же Гарнфельд). Оказывается, в 1921 году он в течение двух месяцев разделял взгляды Троцкого во время открытой дискуссии о роли профсоюзов. Ее участники не считались контрреволюционерами, да и сам Ахманов, признав позицию Троцкого ошибочной, долгое время потом работал на ответственных постах в Беларуси и в Москве - вплоть до аппарата ЦК ВКП(б).
На партсобрании Ахманов признал, что при обмене партийных документов (фактически чистке) в 1935 году он «малодушно» не указал факт своего увлечения идеями Троцкого в анкете. При том, что он был членом партии с дореволюционным стажем и участником Гражданской войны, он все же мог опасаться придирок. Причина была в том, что перед переездом в Баку из Москвы его уже хотели исключить из партии, но ограничились строгим выговором с предупреждением и запрещением в течение двух лет занимать ответственные должности. Официальные основания для этого, вроде «явно небрежного отношения к редактированию, получения гонорара и отрыва от партжизни», не носили политического характера, но вместе с утаиванием прошлого «троцкизма» это тянуло на исключение из партии.
Правда, товарищи по перу проявили «гнилой либерализм» и ограничились строгим выговором с последним предупреждением. Но уже после собрания Ахманов, который руководил производственным процессом газеты, версткой и выпуском номеров, снова проявил «небрежность при редактировании». При верстке номера от 13 августа он «допустил такое расположение материалов, что заголовок статьи: «Презренные двурушники» - оказался точно под рисунком, на котором были изображены руководители партии и правительства». Дело ушло в Ворошиловский райком партии, и уже на следующий день, 14 августа, слушалось там на заседании бюро. Причем попытки Ахманова как-то объясниться лишь добавили к обвинениям еще и «неискреннее и непартийное поведение на партийном собрании и на бюро райкома». Журналиста исключили из партии.
Но этим дело не закончилось. На публикацию в «Правде» оперативно отреагировало Бюро ЦК АКП(б). Принятое 19 августа постановление повторяло риторику «закрытого письма» о потере «большевистской бдительности» и штампы о «гнилом либерализме» из заметки Кушнера. Безоговорочно признавалась «совершенно правильной и своевременной острая и резкая критика «Правдой» грубых политических ошибок газеты «Бакинский рабочий», проявившей гнилой либерализм и по существу, как это правильно указывает «Правда», допустившей покрывательство троцкистов». 
Виновных наказали. Так, главному редактору Белому за потерю большевистской бдительности был объявлен строгий выговор с последним предупреждением и с посылкой на низовую работу (насколько известно, он потом работал управляющим трестом «Азерфильм». - Авт.) Замредактора Кадышева за ослабление бдительности сняли с работы и поставили вопрос об аналогичной мере и перед редакцией «Известий», где он работал по совместительству заведующим бакинским отделением. Охрименко сняли с должности секретаря парткома и отстранили от работы. Досталось и не упомянутому в доносе заведующему отделом жалоб «Бакинского рабочего» Попову: его сняли с работы «за гнилой либерализм к исключенным из партии троцкистам». Был поставлен вопрос об исключении Кадышева, Охрименко и Попова из партии. К тому моменту Ахманова уже уволили из редакции и исключили из партии. ЦК АКП(б) принял это к сведению, но все же пожурил Ворошиловский райком за слабое руководство парторганизацией газеты «Бакинский рабочий».
Постановление было опубликовано в «Бакинском рабочем» 20 августа - на следующий день после разгромной статьи Лаврентия Берии «Развеять в прах врагов социализма!», в которой упоминались и арестованные бакинские троцкисты, с особым упором на то, что среди них «оказались люди с партийными билетами и прошедшие проверку партдокументов». Так что решение ЦК АКП(б) выглядело выигрышным примером большевистской бдительности. Текст его был срочно, по телеграфу отправлен в Москву. 22 августа информация вышла одновременно и в «Правде», и в «Известиях». Но если «Правда» напечатала текст практически полностью, под крупным заголовком, то газета «Известия» заметку с упоминанием своего корреспондента в Баку сократила до минимума, стыдливо напечатав петитом крошечную заметку среди малоинтересных новостей. Редактор «Известий» Николай Бухарин в тот момент уже сам подвергался травле после упоминания его имени на «троцкистско-зиновьевском процессе». 
В конце 1980-х годов были рассекречены так называемые «Сталинские расстрельные списки», на основе которых генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И.Сталин и члены Политбюро ЦК ВКП(б) санкционировали предание суду и даже заранее определяли меру наказания для некоторых «врагов народа». Из списков стало известно, что Николай Кондратьевич Белый и Филипп Григорьевич Охрименко были арестованы и с санкции Сталина осуждены в 1938 году выездными сессиями Военной коллегии Верховного суда СССР в Баку. Белого приговорили к расстрелу, Охрименко - к длительному сроку лишения свободы в лагере. У Белого к тому же арестовали и осудили к 8 годам лагерей жену - Нину Михайловну, как «члена семьи изменника Родины» (ЧСИР). Ее направили в Темниковский лагерь (Темлаг), затем в Сегежский (Сегежлаг), после чего ее следы затерялись.
Что касается Моисея Наумовича Ахманова, то его, по некоторым данным, арестовали уже в день исключения из партии. При допросах в НКВД выяснилось, что он был знаком по работе в Москве с некоторыми подсудимыми по делу «троцкистско-зиновьевского террористического центра» (Пикель, Дрейцер, Рейнгольд, Богдан и др.), расстрелянными в августе 1936 года. 
Кроме того, устроенный Ахмановым в 1932 году на работу в Международное общество помощи борцам революции (МОПР) некий С.С.Каплан-Кэмрад, арестованный в июне 1936 года, привозил из зарубежных поездок и распространял среди коммунистов троцкистские материалы. Так что строгий выговор в 1933 году за якобы «проделки уголовного характера в ЦК МОПР», упомянутый в доносе М.Кушнера и стоивший Ахманову престижной работы и «ссылки» в Баку, мог быть подстроен самим Ахмановым, как удобный предлог уехать из Москвы и избежать более серьезных проблем с НКВД. Возможно, эту цель преследовал и развод с женой в 1932 году перед отъездом в Баку, что позже спасло ее и детей от судьбы ЧСИР.
Уже в Баку, во время проверки партийных документов под руководством редактора Белого, Ахманов входил в комиссию по проверке и пропустил через нее троцкиста А.Тер-Оганезова (позднее арестованного). В деле Ахманова фигурировал и злополучный макет «Бакинского рабочего» от 13 августа 1936 года, в котором следователь узрел «вражескую вылазку».
Хотя Ахманов и называл себя «малодушным», но он таким явно не был. За полгода допросов следователю так и не удалось добиться от него признания антипартийной деятельности после 1921 года. В таких делах, которые бы развалились даже в советском суде, НКВД предпочитал выносить приговор заочно через Особое Совещание НКВД СССР. В феврале 1937 года Ахманова отправили на 5 лет в магаданские лагеря (Дальстрой). Там он и умер. Правда, с датой его смерти не все ясно. Так, дочери Ахманова в 1955 году ответили, что он умер 4 сентября 1937 года в Магадане. В справке же Парткомиссии при КП Азербайджана от 1957 года указано, что Ахманов умер в 1939 году.
Если это не было случайной опечаткой, то не исключено, что Ахманов мог быть повторно осужден и расстрелян в 1937-1938 годах по постановлению лагерной тройки. Это было частым явлением, так как печально известным «приказом №00447» органам НКВД предписывалось репрессировать «наиболее активные антисоветские элементы», которые были уже осуждены и содержались в тюрьмах и лагерях, «продолжая вести там активную антисоветскую подрывную работу». 
В то время родственникам не сообщали о расстрелах, ограничиваясь лишь устным ответом, что осужденный якобы был «приговорен к 10 годам лагерей строгого режима без права переписки». Не изменила положения и «хрущевская оттепель». Так, в 1955 году председатель КГБ Серов приказал: «На запросы граждан о судьбе осужденных за контрреволюционную деятельность к ВМН (высшей мере наказания, то есть расстрелу. - Э.З.)… органы КГБ сообщают устно, что осужденные были приговорены к 10 годам ИТЛ и умерли в местах заключения». Похожий ответ, правда, письменный, в 1955 году получила и дочь Ахманова.
Заметим, что благодаря разводу с Ахмановым его семье повезло больше, чем Нине Белой. Его жена и дети остались жить в Москве, избежав клейма «ЧСИР» и уголовного преследования, хотя и не без проблем. Как вспоминала дочь журналиста Нина Моисеевна Журавлева, «об исключении из партии отца мы узнали из центральной газеты («Правда»). Мама была членом партии… и по существующему тогда положению не могла навести справки об отце, так как это ей грозило исключением из рядов партии. Мой брат попробовал переслать отцу письмо, но это было обнаружено, и секретарь Коминтерновского РК вынесла ему «строгий выговор с предупреждением за непартийное поведение в семье (и отсутствие) должного чувства к врагу народа». Выговор впоследствии был снят как необоснованный, но поиски отца мы не продолжали...»
Дочь Ахманова осмелилась приступить к поиску отца лишь в 1955 году, когда ее мать-коммунистка уже умерла, а в воздухе повеяло «хрущевской оттепелью». Лишь в сентябре 1955 года она узнала о смерти отца и отправила заявление в Прокуратуру СССР с просьбой «рассмотреть дело отца и поставить в известность семью, в чем он виноват». Рассмотрение дела в Азербайджане затянулось до 1957 года, и это не случайно. Вначале помощник прокурора Азерб.ССР Крюков выступил против, дав заключение о том, что «хотя материалами дела практическая контрреволюционная троцкистская деятельность установлена не была, осуждение Ахманова следует считать правильным», и предложил «постановление Особого Совещания оставить в силе».
В качестве доводов прокурор привел историю с неудачной версткой: «Объяснения Ахманова, что он сделал это неумышленно - не заслуживают доверия». Не потрудившись обосновать этот вывод, прокурор увидел в оплошности с макетированием газетной полосы «вражескую вылазку», отметив, что в период 1935-1936 гг. «на страницах газет и журналов помещались надписи и рисунки, которые в замаскированной форме содержали лозунги антисоветского характера».
Кроме того, при обыске у Ахманова была обнаружена газета 1919 года «Наша красноармейская правда». Она когда-то издавалась неким «Центральным бюро независимых коммунистов» (вероятно, анархо-коммунистами), и уже по одному этому факту в глазах прокурора была «явно антисоветской». Что в содержании газеты было направлено против Советов и с какой целью Ахманов ее хранил и давал почитать коллегам, прокурор не прояснил. Но при этом был убежден, что «подобное действие прямо предусмотрено ст.72 УК» (антисоветская агитация и пропаганда).
Тем не менее это юридически неграмотное заключение было утверждено заместителем прокурора Азерб.ССР И.Исмаиловым. Лишь прямое указание московского начальства поддержать в суде жалобу Журавлевой изменило позицию прокуратуры республики на противоположную. И тот же И.Исмаилов спустя полгода рапортовал в ЦК КП Азербайджана, что журналист реабилитирован. Этот прецедент показывает, что даже через 20 лет после «Большого террора» мышление прокуроров на местах мало изменилось, и репрессивная практика по-прежнему зависела от указаний из Москвы.
Спустя два года жалоб Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда Азерб.ССР 3 июля 1957 года установила, что Ахманов «разделял точку зрения троцкистской оппозиции, ..во время открытой дискуссии выступал в защиту указанной платформы, ..затем к марту 1921 г. понял ошибочность своего поведения, отошел от оппозиции и никогда больше колебаний в проведении генеральной линии партии не имел». Не обнаружив в деле «никаких объективных данных о практической троцкистской деятельности осужденного», суд отменил решение Особого Совещания за отсутствием в действиях Ахманова состава преступления.
Но сохранявшееся решение об исключении из партии оставило на Ахманове клеймо троцкиста (которым он был лишь 2 месяца в 1921 году). А троцкистов и в 1957 году продолжали считать врагами и вели с ними борьбу. Как это клеймо даже после смерти Ахманова мешало жить его семье, видно из письма его дочери в Комиссию партийного контроля при ЦК КПСС: «Моя семья все годы несла на себе это пятно, не зная, по существу, в чем же был виноват мой отец. Мой муж - инженер, инвалид Отечественной войны, орденоносец. Во всех анкетах он вынужден писать, что отец жены был арестован, а это вменяется ему в вину. Моему мужу закрыта дорога к работе, требующей доверия, хотя он никогда не видел в глаза моего отца, да и неизвестно, в чем же его вина».
После решения суда, который признал, что на момент исключения из партии Ахманов уже 15 лет не был троцкистом и не вел никакой троцкистской деятельности, эта проблема разрешилась. 3 декабря 1957 года Бюро ЦК КП Азербайджана отменило решение от 14 августа 1936 года об исключении Ахманова и реабилитировало его посмертно в партийном порядке.
...А вал репрессий, перекатившись через журналистов «Бакинского рабочего», получил от этой трагедии новый импульс. Сторонникам журналистской этики и примиренцам с троцкизмом был преподнесен наглядный урок «большевистской бдительности». Теперь крамолу искали (и находили!) повсюду, даже в заводских многотиражках и стенгазетах. Начался «Большой террор», и уже никто не был гарантирован от ареста и расправы. В январе 1938 года был расстрелян Арон Зиновьевич Рахман, в 1936 году сменивший 
Н.Белого на посту главного редактора «Бакинского рабочего». В июле того же года казнили Юрия Окиншевича - того самого секретаря райкома, который исключил из партии Ахманова (по иронии судьбы, его тоже причислили к троцкистам). В марте 1939 года подошла очередь казни наркома внутренних дел Михаила Раева, подписывавшего приказы о расстреле Белого, Охрименко, Рахмана, Окиншевича. Круг замкнулся: палачи стали жертвами…
«Большой террор» нанес тяжелый ущерб азербайджанскому обществу, в том числе журналистике. В «Открытом списке жертв политических репрессий» на сегодня собраны данные о 104 репрессированных журналистах и писателях Азербайджана, и этот список далеко не полный. Архивы того времени ждут своих исследователей, а тайны - места на газетных полосах... 

Эльдар ЗЕЙНАЛОВ,
директор Правозащитного центра Азербайджана