Айгюн Аттар: Война стала следствием кризиса старого порядка на Южном Кавказе

У войн есть официальные даты начала и окончания. Но история редко укладывается в календарь. 27 сентября 2020 года начались масштабные боевые действия, вошедшие в историю как 44-дневная война. Однако путь к этому рубежу занял более четверти века.

О том, почему время разрушило прежний статус-кво, какое значение имели апрель 2016 года и Товуз, какую роль сыграла последовательная государственная стратегия Президента Азербайджана Ильхама Алиева, как менялось значение Турции и почему дипломатия в итоге перестала соответствовать новой региональной реальности, мы беседуем с турецким политологом и историком, профессором Айгюн Аттар.

- 27 сентября 2020 года принято считать точкой отсчета второй Карабахской войны.

- Политическая история конфликта говорит о значительно более длительном процессе. Предпосылки 44-дневной войны начали складываться практически сразу после прекращения активных боевых действий в 1994 году. Возникла конструкция, способная остановить стрельбу, но неспособная устранить само противоречие. И тогда время превратилось в самостоятельный политический фактор. Азербайджан использовал этот период для укрепления государственности, развития экономики, усиления международных позиций и последовательного строительства Вооруженных сил.

Особенно важным был курс, проводившийся при Президенте Ильхаме Алиеве: экономический потенциал государства постепенно трансформировался в инфраструктурные, дипломатические и оборонные возможности. В публичных выступлениях еще задолго до 2020 года он напрямую связывал экономическое развитие страны с укреплением Армии и называл армейское строительство одним из приоритетов государства. Армянская сторона в значительной степени исходила из предположения, что сложившееся после первой войны положение можно сохранять неопределенно долго.

И здесь возникло фундаментальное противоречие: статус-кво оставался прежним, а Азербайджан, который должен был с этим статус-кво мириться, становился уже другим государством.

Поэтому 27 сентября я воспринимаю как момент, когда накопившиеся за десятилетия изменения вышли наружу. В военном смысле война началась в этот день. В политическом и стратегическом отношении ее логика складывалась намного раньше.

- Почему почти тридцать лет переговоров не привели к устойчивому урегулированию?

- Управление конфликтом и его разрешение - разные вещи.

Международные посредники могли снижать вероятность немедленной эскалации, организовывать встречи, предлагать формулы урегулирования и поддерживать переговорный процесс. Но постепенно возникла опасная ситуация, когда сохранение самого переговорного процесса стало восприниматься как показатель стабильности. Статус-кво фактически начал подменять собой решение.

Между тем любая политическая конструкция жизнеспособна лишь до тех пор, пока соответствует реальному соотношению возможностей и интересов. В карабахском конфликте происходило обратное: дипломатическая конструкция практически не менялась, тогда как экономический, военный и международно-политический потенциалы сторон менялись постоянно.

Президент Ильхам Алиев на протяжении многих лет одновременно сохранял переговорный формат и публично подчеркивал необходимость укрепления военного потенциала страны. После Апрельских боев 2016 года он вновь заявил, что развитие боеспособности Армии останется приоритетом, увязывая военную силу и с переговорными позициями Баку.

В этом и заключался один из главных парадоксов Минского процесса: он позволял откладывать большую войну, но выигранное время так и не превратилось в окончательное политическое соглашение. В какой-то момент дипломатия стала двигаться значительно медленнее, чем менялась реальность.

- Какую роль в этом процессе вы отводите апрельским событиям 2016 года?

- Апрель 2016 года стал психологическим и стратегическим водоразделом.

До этого сохранялось представление, что линия соприкосновения, сформировавшаяся после 1994 года, практически неподвижна и может существовать еще десятилетиями. Четырехдневные бои продемонстрировали уязвимость такого представления. Именно тогда особенно отчетливо проявился результат многолетней трансформации Азербайджана.

Страна увеличивала экономические возможности, инвестировала в оборону, закупала современные системы вооружения, развивала подготовку кадров и меняла само понимание современной войны. Важным было соединение отдельных возможностей в единую систему - разведки, огневых средств, управления, подготовки личного состава и взаимодействия подразделений.

Здесь нельзя выносить за скобки роль Верховного Главнокомандующего Ильхама Алиева. Строительство Армии было частью более широкой государственной стратегии. Уже после Апрельских боев он публично заявлял о дальнейшем укреплении материально-технической базы и боеспособности Вооруженных сил. В июле 2016 года Президент говорил о дополнительных мерах после апрельских событий и дальнейшем приобретении современной военной техники.

То есть апрель стал одновременно проверкой результата и сигналом к продолжению модернизации.

Имелся и еще один важнейший фактор - Турция. Азербайджан взаимодействовал с государством, обладавшим собственной современной военной школой, практическим опытом, оборонной промышленностью и развитой системой подготовки кадров. Постепенно азербайджано-турецкое сотрудничество приобретало все более глубокое стратегическое содержание.

И, наконец, существовала психология. Победа в прошлой войне сама по себе не гарантирует превосходства в следующей. Если одна сторона продолжает жить представлениями прежней эпохи, а другая извлекает уроки, укрепляет государство и перестраивает военную систему, рано или поздно возникает разрыв между ощущением силы и ее реальным состоянием.

Апрель 2016 года впервые сделал этот разрыв хорошо заметным.

- В 2019 году заметно ужесточилась и политическая риторика. Насколько это влияло на общую ситуацию?

- В условиях нерешенного конфликта политические заявления приобретают особый вес. Формула тогдашнего министра обороны Армении Давида Тонояна: «Новая война - новые территории», прозвучавшая в 2019 году, и последующее ужесточение карабахской риторики Никола Пашиняна в Баку и Анкаре неизбежно воспринимались как тревожные сигналы.

Причем значение имеет не только то, какой смысл политик вкладывает в свою фразу. В международной политике имеет значение и то, как эту фразу считывает другая сторона.

К тому моменту Азербайджан уже много лет заявлял, что территориальный вопрос должен получить политическое решение и что бесконечное сохранение существовавшего положения невозможно. Одновременно государство готовилось к различным сценариям.

Поэтому ужесточение риторики в 2019 году увеличивало разрыв между переговорной дипломатией и политическим восприятием угрозы. Пространство для доверия сужалось.

- В чем заключалось стратегическое значение товузских событий 2020 года, и почему именно этот участок границы оказался в центре военного противостояния?

- Именно география и делала Товуз особенно значимым. Конфликт нельзя было рассматривать исключительно внутри карабахского пространства. Товуз связан с зоной важнейших энергетических и транспортных коммуникаций Азербайджана, которые имеют региональное и международное значение. Поэтому июльские события воспринимались уже через значительно более широкую оптику. Здесь соприкоснулись военный, энергетический, транспортный и геополитический факторы.

Я бы выстроила эту последовательность следующим образом: апрель 2016 года показал изменение военного баланса, политическая риторика 2019-го усилила кризис доверия, а Товуз продемонстрировал стратегическую глубину потенциального конфликта.

Президент, Верховный Главнокомандующий Ильхам Алиев за несколько недель до июльских событий, выступая перед военнослужащими, вновь говорил о продолжающемся переоснащении Армии и строительстве современной военной инфраструктуры.

- Насколько решающей была роль Турции в этой трансформации?

- Турецкий фактор я бы рассматривала значительно шире военной помощи. Речь шла о политической поддержке, совместной подготовке, учениях, оборонно-промышленном сотрудничестве, обмене опытом и стратегической уверенности Азербайджана в том, что рядом находится союзное государство.

Отношения Анкары и Баку имеют историческую и общественную основу, однако при Ильхаме Алиеве и турецком руководстве они все больше переводились на институциональный уровень. Военное сотрудничество становилось частью более широкой модели стратегического партнерства.

Но было бы слишком упрощенно объяснять результаты 2020 года внешней поддержкой.

Союзник может поделиться опытом. Можно приобрести современное вооружение. Можно провести десятки учений. Однако все это приобретает значение лишь тогда, когда государство способно встроить отдельные элементы в собственную работающую систему.

Азербайджан к 2020 году обладал экономической базой, модернизированными Вооруженными силами, подготовленными кадрами, сформированной системой управления и политическим центром принятия решений.

- А как в этой системе выглядел российский фактор?

- Россия находилась в достаточно сложном положении. Она являлась союзником Армении в рамках существовавших механизмов безопасности и одновременно развивала значимые отношения с Азербайджаном.

Кроме того, Москва уже не могла рассматривать Южный Кавказ без учета значительно возросшей роли Турции.

Поэтому к 2020 году анализировать конфликт по лекалам 1990-х было уже невозможно. Возникла многослойная региональная система: Россия, Турция, энергетические маршруты, транспортные коридоры, интересы внешних государств, экономические проекты.

В этих условиях значение имела и дипломатия самого Азербайджана. Под чутким руководством Президента Ильхама Алиева Баку стремился сохранять рабочие отношения с различными центрами силы - в том числе с Москвой и Анкарой, - одновременно проводя собственную линию по карабахскому вопросу.

Дипломатическое решение оставалось возможным вплоть до начала боевых действий. Однако оно требовало соответствия переговорной модели изменившейся реальности. Этого соответствия достичь не удалось.

- Какой главный вывод следует сделать из событий, приведших к 27 сентября?

- История карабахского конфликта показывает, насколько опасно путать отсутствие войны с наличием мира. После 1994 года удалось остановить масштабные боевые действия, но сформировать устойчивую модель урегулирования не удалось. За следующие десятилетия изменились Азербайджан, Турция, региональная экономика, военные технологии и сама структура международных отношений. Старый статус-кво продолжал существовать внутри уже изменившегося мира. 27 сентября 2020 года стало моментом столкновения этих двух реальностей. Поэтому истоки 44-дневной войны следует искать не в одном эпизоде, одной провокации или одном политическом заявлении. Они находились в накопившемся противоречии между неподвижностью переговорной конструкции и динамикой реального баланса сил.

Апрель 2016 года показал трещины в старой системе. Риторика 2019-го продемонстрировала сокращение пространства для взаимного компромисса. Товуз вывел конфликт в более широкий стратегический контекст. А 27 сентября наступил момент, когда прежний региональный порядок уже не смог удержать новую реальность.

Главный урок, который мы извлекли из тех событий, значительно шире Карабаха: мир сохраняется не продолжительностью переговоров, а способностью дипломатии своевременно превращать меняющуюся реальность в жизнеспособное политическое соглашение.