Сахиб Мамедов: Не писать - все равно что не дышать

Настоящий критерий поэзии - способность по-настоящему трогать души тех, кто способен слышать, чувствовать и разуметь. Поэзия Сахиба Мамедова интересна сочетанием русскоязычной литературной традиции и восточного философского мышления. В центре его произведений - человек, его внутренние противоречия, вера, нравственный выбор, жизнь и смерть

В Баку состоялся шестой литературный вечер в рамках проекта «Поэты Азербайджана с Ираной Гасымовой», героем которого стал член Союза писателей Азербайджана, автор поэтических сборников и лауреат международных литературных конкурсов Сахиб Мамедов. Мероприятие было посвящено его творчеству и особенностям художественного мировосприятия.

Поэзия Сахиба Мамедова интересна сочетанием русскоязычной литературной традиции и восточного философского мышления. В центре его произведений - человек, его внутренние противоречия, вера, нравственный выбор, жизнь и смерть. Среди его крупных работ - философский роман в стихах «За место в раю», над которым он работал одиннадцать лет.

Примечательна и биография поэта: прежде чем посвятить себя литературе, он занимался профессиональным боксом и стал мастером спорта. Спортивная дисциплина и стремление преодолевать себя нашли отражение и в его отношении к творчеству.

Автор и руководитель проекта Ирана Гасымова - член Союза писателей Азербайджана, автор нескольких поэтических сборников, лауреат азербайджанской премии «Золотое перо», режиссер и сценарист. Ее проект знакомит публику с современными азербайджанскими поэтами, их произведениями и личными историями.

Литературный вечер открылся беседой с Сахибом Мамедовым, которую на сцене в присутствии зрителей провела корреспондент «Бакинского рабочего» Фарида Аббасова.

Предлагаем вашему вниманию интервью с поэтом о его творческом пути, философии поэтического слова, вере, тщеславии и стремлении человека оставить после себя нечто большее, чем просто строки.

- В двадцать один год вы написали, что поэтом нужно родиться, с годами им не стать. А пятнадцать лет спустя сказали, что себя нужно не искать, а создавать. Так поэтом рождаются или становятся?

- Не пятнадцать, больше двадцати лет прошло. За это время многое изменилось. Дело в том, что в каждом из нас заложены определенные способности, задатки, исходные данные, с которыми мы начинаем свой земной путь. Но сможем ли мы их реализовать? - вот в чем вопрос. Ведь мироздание устроено так, что ничто не стоит на месте. Все находится в непрерывном движении, все изменяется и преобразуется и переходит из одного состояния в другое. И эти изменения могут вести как к развитию, так и к деградации. Поэтому я написал «Поэтом родиться надо» Ведь невозможно развить то, чего в тебе изначально нет. Яблоня вырастет лишь из семени яблони. Так и поэтический талант должен быть заложен в человеке с рождения. Но само по себе семя еще не гарантирует, что из него вырастет дерево, способное приносить плоды. Дар необходимо раскрыть, взрастить и развить. И если двадцать лет назад я писал: «Поэтом родиться надо , с годами нельзя Им стать», то сегодня я бы сказал иначе: «Мало поэтом родиться , Им нужно еще и стать».

- Вы называете себя «автором текстов», а поэзия это или нет - пусть решает читатель. Это скромность - или вы сознательно отдаете читателю власть над своими стихами?

- Это скорее объективный взгляд. У каждого свой вкус, свой внутренний мир, свои взгляды и восприятие прекрасного. На мой взгляд, главный критерий поэзии - не только техническое мастерство, но и способность по-настоящему затрагивать души тех, кто способен слышать, чувствовать и разуметь. Но как я, будучи автором, могу определить, удалось ли мне это? Никак. Об этом может судить только читатель. Я не могу сделать это за него.

- Порой, читая ваши стихи, создается впечатление, что ваш главный противник - не соперник на ринге и не критик, а тщеславие. Оно есть в «Исповеди боксера», в «Монологе дьявола», в «Пробуждении». Почему именно этот грех стал сквозной темой вашего творчества?

- Интересный вопрос. Дело в том, что соперник на ринге - не враг, а скорее друг, от которого пусть иногда и прилетает по голове, но именно он помогает тебе становиться сильнее и совершенствовать свое мастерство. Хороший литературный критик - тоже своего рода друг, поскольку помогает увидеть недостатки и расти.

А что делает тщеславие? Помогает ли оно человеку становиться лучше? Несомненно, здоровые амбиции двигают тебя вперед, помогают ставить цели и достигать их. Но когда амбиции превышают реальные достоинства, человек становится смешным и лишь унижает самого себя. Тщеславие не возвышает, а ослепляет.

Более того, высокомерие - один из древнейших и самых губительных грехов. Вспомним историю Иблиса, который из-за гордыни отказался исполнить повеление Аллаха, заявив: «Я лучше него. Ты создал меня из огня, а его - из глины». Именно высокомерие привело его к неверию и падению.

И сегодня мы наблюдаем проявления той же гордыни: пренебрежительное отношение к младшим, взгляд свысока на людей ниже по положению, надменность, раздутое самомнение. Порой высокомерие мешает человеку даже поклониться Всевышнему. И тогда возникает вопрос: чем этот человек отличается от шайтана?

Это одна из самых уязвимых сторон человеческой души, через которую шайтан особенно легко вводит человека в заблуждение. Потому и проходит через мое творчество эта тема. Обращаясь к ней, я прежде всего стремлюсь предостеречь самого себя, а затем уже - своих читателей.

- Но есть ли другие способы помочь людям стать менее тщеславными?

- Прежде всего - работа над собой, воспитание собственной души. Только так. Напоминать, конечно, полезно. Как сказано в аяте Священного Корана, напоминай, ибо напоминание приносит пользу верующим. Мы напоминаем, а работать над собой каждый должен сам.

- В суфизме было течение маламатия - «люди порицания». Они скрывали свои добрые дела, чтобы не впасть в гордыню. Ваше «Пробуждение» доходит до той же бездны: даже бегство от славы может оказаться тайной гордыней. Получается бесконечное зеркало. Есть ли из него выход - или выход только в Боге?

- Удивительно, что вы об этом спросили. Аль-Маламатия - суфийское движение, возникшее в IX веке в Хорасане, одним из основоположников которого был Хамдун аль-Кассар. Ученик выдающегося ученого табиу табиина Исхака ибн Рахавейха. Прозвище «аль-Кассар» означает «белильщик ткани». Это был ученый, у него были многочисленные последователи и огромное влияние, но при этом он зарабатывал простым ремеслом. Эти люди вели крайне аскетичный образ жизни. Само слово «маламатия» означает путь порицания - порицания собственного эго.

Его последователи скрывали свои благие деяния, оберегая себя от тщеславия и гордыни. Однако сама эта идея существовала задолго до них. Еще в Евангелии сказано: «Пусть левая рука не ведает, что подает правая» (Ев. от Матфея 6:3). Этому же принципу учил Пророк Мухаммад (мир ему и благословение Аллаха). Ведь в исламе показная добродетель или рия, - это духовный порок. Если человек совершает добро ради людской похвалы, то и награду он ищет у людей, а это - вид поклонения. Сегодня они восхищаются тобой, завтра осуждают, послезавтра забывают. В современную эпоху Instagram и социальных сетей этим грешат многие: сходил туда, сделал благотворительность - и сразу показал всем. Маламатийцы были против такой показухи.

Но здесь возникает еще более глубокий вопрос. Скрывая благодеяния, не подвергаемся ли мы другой опасности - опасности скрытого высокомерия: не начну ли я считать себя лучше других? Чтобы избежать этого, они практиковали аскезу и воспитывали душу так, чтобы ни похвала, ни порицание не меняли их внутреннего состояния. В этом и был смысл истинного суфизма. А идеи слияния с Абсолютом, пантеистические мотивы появились гораздо позже.

Что касается «Пробуждения», оно состоит из четырех частей, каждая из которых отражает определенную ступень духовного поиска.

В первой герой стремится оставить после себя имя, хоть какой-то след в этом мире. Во второй осознает, что любая слава со временем меркнет и лучше изменить жизнь одного человека к лучшему, чем остаться лишь в памяти тысяч.

В третьей он приходит к мысли, что даже благодарность этого единственного человека ему не нужна. Достаточно того, что его поступок видит Всевышний. Но тут возникает новая дилемма: а не скрывается ли за стремлением к полной безвестности еще более тонкая форма тщеславия?

И лишь в четвертой части наступает подлинное пробуждение. Герой осознает, что добро не должно быть сделкой: ни ради славы, ни ради благодарности, ни даже ради того, чтобы заслужить Рай. Он совершает добро просто потому, что не может иначе. Потому что такова его истинная природа, заложенная в нем Создателем.

И именно в этот момент, освободившись от всякого расчета, он впервые ощущает Рай в собственной груди.

Как говорил Ибн Таймия: «В этом мире есть Рай, и тот, кто не вошел в него, не войдет в Рай Последней жизни».

Поэтому для меня выход из этого бесконечного зеркала - в возвращении к своей истинной природе, в искренности перед Аллахом. Когда человек перестает искать награду за добро и само добро становится естественным проявлением его сущности.

- Сартр отказался от Нобелевской премии, сказав, что писатель не должен превращаться в институцию. Вы получаете премии и регалии. Премия для поэта - это признание или испытание, которое дьявол из вашего стихотворения назвал бы своим?

- Я уважаю выбор Жан-Поля Сартра, но не думаю, что нравственное достоинство писателя определяется тем, принимает он премии или отказывается от них. Ведь порой можно возгордиться даже собственным отказом от славы.

На мой взгляд, премия - это признание со стороны людей и одновременно испытание для самого человека. Она ничего не прибавляет к уже написанным строкам и сама по себе не делает автора поэтом. Все зависит от того, что она пробуждает в человеке: благодарность и чувство ответственности или ощущение собственного превосходства.

Ведь тщеславие коварно именно тем, что способно скрываться даже за показной скромностью. Можно гордиться своими наградами, а можно тем, что ты выше всяких наград.

Поэтому, если говорить о дьяволе из моего стихотворения, он назвал бы своей победой не получение мною премии, а тот момент, когда я начал бы благодаря ей считать себя лучше других.

Проблема ведь не в том, что человека возводят на пьедестал, а в том, что он сам начинает смотреть с него на остальных.

- Ваш роман «За место в Раю» задает вечные вопросы: есть ли Бог, существует ли предопределение, родимся ли мы вновь. Вы нашли ответы за одиннадцать лет работы - или роман стал способом жить с вопросами без ответов?

- Когда я начинал писать роман, мне было двадцать четыре года. Тогда я еще не столь глубоко понимал многие аспекты ислама и первоначально задумывал небольшую восточную сказку, стремясь облечь восточную мудрость в сладкозвучную европейскую литературную форму.

Однако по мере изучения Писаний, философии я открывал для себя интересные истины, и мне все больше хотелось раскрыть истинную красоту мысли и веры, которая многим остается неизвестной. Ведь когда мы обретаем что-то прекрасное, всегда хочется поделиться этим с окружающими.

А в процессе работы над романом у меня самого возникали все новые, порой весьма сложные и критические вопросы, побуждавшие к дальнейшим поискам и размышлениям.

Как говорил Сенека: «Уча других, мы учимся сами». Именно так и произошло со мной. За одиннадцать лет роман превратился из небольшой литературной задумки в глубокий философский поиск, в ходе которого многие ответы я нашел, но нет человека, который знал бы абсолютно все. Поэтому поиск продолжается.

- Если судьба человека предопределена Всевышним, где в ней остается место свободе воли? И может ли человек нести ответственность за поступки, которые ему были предначертаны?

- В истории философии сложились три основных подхода: детерминизм, индетерминизм и компатибилизм. Сторонники жесткого детерминизма отрицают свободу воли, индетерминисты признают свободу выбора, а компатибилисты считают, что предопределение и свобода воли могут сосуществовать.

- В исламе вера в предопределение - один из шести столпов имана. Но тогда возникает закономерный вопрос: если все предопределено, за что человек несет ответственность?

На первый взгляд, противоречие. Однако представим компьютерную игру. Мы подъезжаем к перекрестку и можем повернуть направо или налево. Оба маршрута уже заложены в программу, оба предопределены. Но какой из них выбрать - решаем мы сами. Каждый последующий поворот открывает новые, заранее предусмотренные пути.

Так и в жизни: перед нами бесчисленное множество предопределенных возможностей, но выбор между ними принадлежит нам. И именно за этот выбор мы несем ответственность.

Таким образом, свобода воли не обязательно противоречит предопределению. Она может существовать внутри самой системы предопределения.

- В стихотворении «О прозренье я молился Богу» вы пишете о смерти как условии возрождения. Это перекликается с мыслью Руми из «Маснави»: душа проходит через смерть и преображение, каждый раз поднимаясь на новую ступень бытия. Для вас смерть - это конец или переход? И возрождение в ваших стихах - вера, метафора или пережитый личный опыт?

- «Маснави» Джалаладдина Руми - произведение средневекового суфизма прежде всего о духовном очищении и преображении человека.

В исламской традиции нафс, душа имеют три ступени: нафс аммара - душа, повелевающая злом; нафс лаввама - душа порицающая; и нафс мутмаинна - душа, обретшая покой.

Именно к этому состоянию человек должен стремиться через очищение своей души. Как сказано в Коране: «Преуспел тот, кто очистил ее» (91:9).

В моих же строках речь идет не столько о духовном очищении, сколько об онтологическом переходе души из одной формы бытия в другую.

Запад символизирует закат и угасание, Восток - восход и возрождение. И, приближаясь к закату, мы неизбежно приближаемся к новому восходу.

Представьте младенца, покидающего материнское чрево. Он выходит из привычного ему мира в совершенно неизвестный. Первый вдох, яркий свет, изменение температуры и давления - все это становится для него потрясением, сопровождаемым плачем. Но именно этот мучительный переход открывает перед ним совершенно новую жизнь.

Так и смерть - не конец существования, а переход в иную форму бытия, в мир, о котором мы пока знаем так мало.

Поэтому возрождение в моих стихах - это не просто художественная метафора, а выражение моей веры в жизнь после смерти. То, что здесь кажется закатом, в ином мире может оказаться восходом.

Но в стихотворении речь идет и о духовном перерождении. Порой человеку необходимо умереть для своих прежних заблуждений, гордыни и иллюзий, чтобы родиться заново - уже с иным пониманием себя и мироздания.

Поэтому возрождение здесь одновременно и религиозная истина, в которую я верю, и метафора внутреннего преображения. Ведь иногда, чтобы обрести себя настоящего, необходимо расстаться с тем, кем ты себя прежде считал.

- Вы сейчас вспомнили свою строку: «Сколько ни шагал бы ты на Запад, все равно вернешься на Восток». В ней речь идет о пути души, но ее можно прочитать и иначе. Ведь в вас самом встречаются две культурные традиции, и, возможно, именно на их пересечении рождается ваш собственный голос. Где вы проводите границу между Востоком и Западом - или для вас ее никогда не существовало?

- Я считаю, что у мудрости нет географических границ. Но если посмотреть на то, как исторически развивались западная и восточная культура, можно заметить закономерность: Запад уделял больше внимания форме, тогда как Восток стремился глубже проникнуть в суть вещей, их духовное и философское содержание.

Это отражено в эстетике, в искусстве, в архитектуре, в поэзии. Европейские храмы великолепны, там все очень красиво. А первые мечети были предельно скромными, без куполов и минаретов: люди делали акцент не на форме, а на сути, на вере, на осмыслении своей жизни.

Естественно это прослеживается и в поэзии. Европейская традиция отличается особым вниманием к благозвучию и совершенству формы, тогда как восточная, на мой взгляд, обладает исключительной философской глубиной. В изобразительном искусстве мы также видим разные пути развития. Если на Западе процветали живопись и скульптура, то в исламской культуре, где существовали религиозные ограничения на изображение живых существ, особое развитие получили каллиграфия, орнамент и другие формы художественного выражения.

Разумеется, это не означает, что Западу чужда глубина мысли, а Востоку красота формы. Я говорю лишь об исторически сложившихся культурных особенностях и разных акцентах в их развитии.

Лично мне близки обе традиции и в своем творчестве я стремлюсь соединить философскую глубину Востока с художественной выразительностью Запада.

В поэзии я стараюсь соединить обе традиции. Например, «За место в Раю» написано в типично европейской форме стихосложения, потому что она музыкальнее. Но суть там восточная.

- Можно ли научиться быть поэтом? Рильке советовал молодому поэту спросить себя, может ли он не писать. Чему в поэзии можно научить, а чему нельзя? И как молодому автору отличить талант от простого желания писать?

- С Рильке я согласен: настоящий поэт просто не может не писать. Можно ничего не публиковать, не выступать, не выкладывать в интернет. Но не писать - все равно что не дышать: слова и мысли все равно просятся на бумагу. С другой стороны, не каждый, кто хочет писать, становится поэтом. Многие любят музыку, но не все становятся музыкантами.

- Возможно, для этого нужны специальные институции, факультеты? У нас их, к сожалению, нет. Можно ли организовать на государственном уровне профессиональное обучение и поддержку молодых поэтов?

- Если бы у меня была такая возможность, я бы, наверное, что-то организовал. Сейчас ее нет, но если предоставят, буду только рад.

- Что делать молодым поэтам с тенью великих - Физули, Насими, Вагифа: учиться у них или спорить с ними?

- Чтобы с кем-то спорить, необязательно быть поэтом. А если же молодой автор способен оспорить мысли великих и сделать это интересно и убедительно, почему бы и нет? Если может чему-то у них научиться, пусть учится. Если может почерпнуть что-то ценное - пусть черпает.

Даже подражание вполне допустимо как творческий эксперимент, но важно, чтобы оно не переросло в эпигонство и не заглушило собственный голос автора.

Ведь можно учиться у кого угодно, спорить с кем угодно и даже подражать кому угодно, но выработать и сохранить свой неповторимый авторский голос настоящий поэт просто обязан.

- Почему азербайджанскую поэзию так мало знают в мире? Что нужно, чтобы ее читали за пределами страны?

- Этот вопрос имеет свою специфику. Конечно, прежде всего необходимы качественные художественные переводы на разные языки мира. Вспомним Омара Хайяма. В 1859 году английский поэт Эдвард Фицджеральд перевел его рубаи и, спустя некоторое время Хайям обрел огромную популярность на Западе. Один талантливый перевод открыл миру целого поэта.

Во-вторых, необходим системный подход на государственном уровне: международные литературные мероприятия, встречи с писателями, издательские проекты и культурный обмен.

Но есть и другая, более глубокая проблема. Наши великие классики творили в эпоху, когда религия и духовная философия занимали совершенно иное место в жизни общества. Сегодня, на фоне нередко встречающейся демонизации ислама и предубеждений против него, произведения, проникнутые исламской духовностью, бывает сложнее донести до широкой зарубежной аудитории. К тому же современный массовый читатель не всегда готов к глубоким философским и духовным размышлениям.

Разумеется, для человека, способного постичь глубину этой поэзии, она никогда не потеряет актуальности. Ведь вопросы, которые поднимали наши классики, вечны.

Поэтому наша задача - не подстраивать великих поэтов под вкусы современного мира, а научиться открывать современному миру глубину их мысли.

- Нейросети уже пишут стихи за секунды. Если такое стихотворение тронет читателя - это литература? Что останется поэту?

- Тот же вопрос задавали художникам, когда изобрели фотоаппарат.

Нейросети обучаются на огромных массивах текстов, в том числе на произведениях классиков XIX века. Они способны воспроизводить поэтические образы, рифмы и интонации, но пока нередко идут шаблонными путями, подменяя глубину мысли красивыми словосочетаниями.

Возможно, со временем искусственный интеллект научится создавать гораздо более глубокие и осмысленные произведения. Но за ними все равно не будут стоять собственная человеческая судьба, пережитая боль, любовь или радость. Ведь одно дело - описывать чувства, и совсем другое - испытывать их.

Поэтому я не вижу в нейросетях угрозы настоящей поэзии. Как фотография не уничтожила живопись, так и искусственный интеллект не заменит поэта.