Фильм о Мелконяне проверит на прочность курс Иревана на нормализацию

Планирующийся к показу в ноябре фильм «Монте», посвященный армянскому палачу-террористу Монте Мелконяну, уже до премьеры привлек внимание далеко за пределами кинематографической сферы, вызвав широкую общественно-политическую дискуссию.

Картина позиционируется как произведение, «полностью основанное на реальных событиях». В этой связи важен вопрос о том, насколько полно в фильме будет представлен исторический контекст, включая связи Мелконяна с АСАЛА, а также эпизоды, связанные с насилием в отношении азербайджанцев в период конфликта.

Для Турции и Азербайджана эта тема имеет особое значение в контексте формирования исторической памяти и нынешних процессов нормализации и мирного урегулирования в регионе.

О том, где проходит граница между художественной интерпретацией истории и ее героизацией, а также о возможных противоречиях между дипломатией примирения и культурной политикой мы беседуем с аналитиком Центра евразийских исследований Хазель Чаган Эльбир.

- Еще до премьеры фильм «Монте» вызывает споры. Что превращает кинопроект в стратегически значимый вопрос для Турции и Азербайджана?

- Принципиально важно, какие ценности общество связывает с человеком, участвовавшим в вооруженном насилии. Если связи Мелконяна с АСАЛА и соответствующие эпизоды его биографии остаются за кадром, а на первый план выходит образ военного командира, зрителю фактически предлагается определенная нравственная оценка. Ответственность за совершенное в таком случае может раствориться в повествовании о самопожертвовании и героизме.

Нормализация отношений Турции и Армении, как и армяно-азербайджанский мирный процесс, зависит в том числе от взаимного восприятия обществ. Когда дипломатия открывает пространство для добрососедства, а культура одновременно возвеличивает символы прежнего противостояния, возникает очевидное противоречие. Вопрос заключается в том, какое представление о соседях Армения передаст следующему поколению.

- Авторы фильма утверждают, что лента «полностью основана на реальных событиях». Может ли свидетельство супруги Мелконяна стать достаточной гарантией исторической достоверности столь противоречивой биографии?

- Свидетельства близких людей, безусловно, ценны, однако эмоциональная близость неизбежно влияет на характер повествования. Воспоминания супруги помогают понять частную сторону жизни человека. Но для оценки его деятельности в организации, последствий его действий и юридической ответственности необходим значительно более широкий круг источников.

Заявление о полной достоверности фильма повышает ответственность его авторов. Как будут представлены период участия Мелконяна в АСАЛА, парижский приговор и материалы об афинском нападении? Прозвучит ли история Галипа Озмена и его четырнадцатилетней дочери Неслихан? Зритель вправе задать эти вопросы.

До выхода картины преждевременно выносить окончательный вердикт о ее содержании. Однако рекламная риторика уже доступна для анализа. Если «дух борьбы» вытесняет осмысление ответственности, риск избирательного обращения с прошлым становится очевидным.

- Есть ли параллель между трактовками захвата Османского банка в 1896 году и героизацией Мелконяна? И какой механизм может связывать столь разные эпохи?

- Сходство прослеживается прежде всего в механизме оправдания насилия. Сначала жертвы отодвигаются на второй план. Затем внимание переносится на цели участников нападения. Наконец, насилие представляется неизбежной ценой национального дела. В результате нравственная и правовая оценка поступков оказывается подчинена требованию верности коллективной идентичности.

Когда захват банка описывают как «революционное восстание», нападения на дипломатов - как «борьбу», а вооруженную деятельность - как «героизм», исторически разные события могут включаться в единую схему оправдания насилия.

При этом критика должна быть адресована конкретным изданиям, организациям и политическим кругам. Приписывать подобное мышление целому народу - значит снижать точность анализа. Необходимо выяснять, кто именно, какую версию прошлого и ради каких политических целей продвигает.

- Сообщается, что министерство обороны Армении отказалось поддерживать фильм, тогда как профильное министерство и мэрия Иревана подтвердили свое согласие. Это свидетельствует о расколе внутри государства?

- Если сведения, опубликованные «Грапарак», подтвердятся, можно говорить о различии ведомственных подходов. Однако для вывода об идеологическом расколе необходимо установить причины отказа. Они могут быть связаны с использованием военных ресурсов, бюджетом или условиями съемок.

Государственное финансирование имеет политическое значение. Проект, поддерживаемый публичными институтами, становится частью ценностной политики. Поэтому закономерен вопрос: какими принципами руководствуется власть, выступающая за нормализацию отношений, когда одновременно поддерживает увековечение фигур, связанных с насилием?

По одному фильму трудно судить обо всем государственном аппарате. Однако решения отдельных ведомств позволяют предметно оценить, насколько согласуются внешнеполитические заявления с государственной политикой в сфере исторической памяти.

- Почему на фоне курса Никола Пашиняна на нормализацию оппозиция и радикальные круги диаспоры столь активно обращаются к историческим фигурам?

- Нормализация затрагивает сами источники политической легитимности. Силы, годами мобилизовавшие сторонников через образы угрозы, осажденной крепости и исторической борьбы, с появлением перспективы мира вынуждены заново определять свою роль. В этих условиях героический пантеон становится мощным политическим ресурсом.

Экономическую программу или дипломатическое предложение можно обсуждать по существу. А критику сакрализованной фигуры гораздо легче представить как посягательство на национальную идентичность. В результате политическая дискуссия превращается в своеобразную проверку на лояльность.

Названия школ, памятники, памятные церемонии и фильмы закрепляют эту модель в повседневной жизни. Разумеется, было бы упрощением считать, что все подобные инициативы управляются из единого центра. Гораздо важнее проследить, как разные участники, воспроизводя сходные образы прошлого, в итоге формируют общий политический эффект.

- В чем конкретный ущерб для мирного процесса? Не преувеличиваем ли мы способность кино влиять на переговоры?

- Одна картина едва ли способна определить судьбу соглашения. Однако многократно повторяемые сюжеты формируют общественное отношение к компромиссу. Если вооруженная борьба преподносится как высшее выражение национального достоинства, дипломатические уступки легко объявить капитуляцией.

Это сужает пространство для решений руководства страны. Каждый шаг к урегулированию рискует обернуться внутренним спором о предательстве. У соседей возникает другой вопрос: какие ориентиры государство, предлагающее сегодня примирение, будет прививать своим детям завтра?

Речь идет о накопительном воздействии культуры. Устойчивость мира зависит не только от подписанных документов, но и от доверия, которое формируется в системе образования, публичной речи и отношении к прошлому.

- Следует ли реагировать Анкаре и Баку, не станет ли резкое осуждение дополнительной рекламой фильма?

- Такой риск действительно существует. Поэтому в центре реакции должны находиться достоверные сведения и судьбы пострадавших. Судебные документы, сообщения прессы соответствующего периода и архивные материалы следует представлять в доступной форме, четко отделяя установленные обстоятельства от политических оценок.

Истории Галипа Озмена и Неслихан Озмен заслуживают особого внимания. Раскрывая последствия насилия, можно вернуть в общественную дискуссию то, что героическое повествование оставляет за кадром.

На дипломатическом уровне уместны вопросы об объеме и основаниях государственной поддержки. Наиболее убедительный подход - оценивать картину по заявленному самими авторами критерию достоверности. Какие документы использованы? Какие события опущены? Представлена ли позиция пострадавших? Такие вопросы создают гораздо более содержательную дискуссию, чем обмен лозунгами.

- Каким должен быть главный критерий оценки фильма после его выхода?

- Повернется ли камера к жертвам? Войдут ли в повествование неудобные эпизоды биографии Мелконяна? Увидит ли зритель наряду с мотивами центрального персонажа последствия его действий для других людей?

Кинематографическое произведение не может вместить всю историческую реальность. Однако заявление о полной достоверности предполагает готовность рассматривать ответственность героя, сохраняя критическую дистанцию.

Для Армении здесь возникает более широкий вопрос: как сохранить память о пережитой боли и одновременно создать пространство для будущего добрососедства? Общественная значимость обещаний, звучащих за столом переговоров, проявится и в том, кому аплодируют перед экраном, и в том, чью историю наконец позволяют услышать.